— Если моя супруга погибнет, не важно, каким образом, развод не потребуется.
Нервно сглатываю.
— Сильвия давно собирает компромат, пытается подстраховаться, — смеется. — Правда, она не знает главного. Я сам поставляю поддельные факты."
"Пальцы движутся вдоль живота, огненными стрелами прямо по беззащитной коже.
— Забавно слушать глупые угрозы.
О, Боже.
— Забавно владеть тем, что можешь в любой момент уничтожить.
Порочно выгибаюсь.
— Не бойся, Лора.
Не остается ничего святого, и в то же время свято все.
— Я слишком хочу тебя.
Красные всполохи рассекают ночь.
— Сейчас.
Шелковые прикосновения сводят с ума, пленяют дух, подчиняют тело.
— Сегодня.
Сладкий яд похоти струится по венам.
— Всегда.
Глубже, быстрее, сильнее, а после неторопливо, на зыбкой поверхности, продлевая пытку, принуждая извиваться, заставляя взвыть, истекать желанием.
— Du bist meinе, (Ты моя), — контрольный выстрел.
И вселенная взрывается.
Погружаюсь во мрак, в звенящую тишину, продолжаю трепетать. Фон Вейганд намеренно не замечает полуобморочного состояния, уверенным жестом разводит дрожащие ноги в разные стороны и целует.
Там, чуть ниже живота, бесстыдными губами, наглым языком.
Целует совершенно по-хамски, невыносимо, непостижимо. Целует, обращая в рабыню, выворачивая мир наизнанку, срывая покровы и запреты. Целует до раскаленных иголок внутри. До хмельного экстаза, до наркотического исступления, до черты и за чертой.
Вот как ему удается? Как он умудряется?
Всякий раз быть сверху. Руководить при любом раскладе, в любом положении.
— Не надо никого убивать, — говорю позже, когда наступает пауза, и, наконец, получается заговорить. — Наверное, прозвучу несколько старомодно. Честно признаюсь, не очень-то кайфово, если ради меня погибают люди.
— Кто-то уже мог умереть, — с неприкрытой иронией заявляет фон Вейганд.
— В смысле? — выскальзываю из объятий. — Ты о чем?
— Так, к слову пришлось, — бросает с нарочитым равнодушием, откидывается на подушки, заводит руки за голову.
— Типа пошутил? — спрашиваю настороженно.
— Типа предположил, — такую ухмылку не скроет даже темнота.
— Ну, и кого же ты приговорил… извини, предположил? — грозно нависаю над ним.
Мой школьный учитель по физре? Тот еще козел. Клеился к малолеткам, ставил двойки за пропущенные занятия, назначил нам многокилометровый кросс… Хотя здесь он поступил правильно, иначе я бы давно не пролазила в дверные проемы.
Ладно, фон Вейганд понятия не имеет про физрука. Вычеркиваем.