Ее возня на нем, наоборот, воспринималась телом очень даже благосклонно, и Бродяга ощутил, как все внизу напряглось, сигнализируя, что можно и еще разочек попробовать… Зверь опять оскалил пасть и хищно облизнулся…
И , будь Ляля хоть чуть-чуть поопытнее, распознала бы эти чисто физические признаки и прекратила тут же двигаться, но она, увлеченная собственной истерикой, ничего не понимала и продолжала бить Бродягу по груди и шее, заливаясь слезами и причитая бессвязно:
— Больно… Почему так… Больно? Как ты… Мог? Почему так?.
И Бродяга, понимая, что до нового срыва совсем чуть-чуть осталось, изо всех сил постарался предотвратить падение, перехватил ее руки, сжал так, чтоб не дергалась и его не заводила, и забормотал торопливо и виновато:
— Малыш, малыш, ну а как ты хотела? Первый раз всегда так… Не расстраивайся… Ну…
И еще что-то такое же благоглупое, но ласковое, примирительное.
При этом он не прекращал целовать ее мокрые щеки, слизывать с них слезы, гладить. Утешал, короче говоря, как мог и умел.
И Ляля постепенно обессилела, стала затихать, и, наконец, уткнулась лбом ему в плечо и только всхлипывала обиженно:
— Ты не сказал… если бы сказал, то я бы никогда… Так больно, ох… Больно…
— Все время больно было? — Бродяга понимал, что надо ее с себя ссадить, но боялся шевельнуться.
Ляля вздохнула, помедлила, явно подбирая слова. Она уже успокоилась и теперь , судя по всему, стыдилась их позы и того, что было только что и что происходит сейчас.
Бродяга не ждал откровений, не в том она состоянии, просто хотел отвлечь. И потому , когда Ляля, тихо вздохнув, призналась:
— Нет… В самом начале было… Хорошо…
Это ее “хорошо”, выдохнутое на ухо Бродяге, завело его опять так, что лапы неосознанно сжались сильнее, плотнее прижимая Лялю к бедрам, и она испуганно замерла, пораженно вскрикнув.