Я спрыгиваю с подоконника, подхожу к Моту, быстро обнимаю его со спины, целую, куда достаю, затем сажусь за стол.
Сверлю в отце дыру.
– Да я не против татушек, сейчас это модно. Современно, – оправдывается тот.
– С чего вы взяли, что я каким–то способом желаю причинить себе боль? У меня с психикой полные лады.
Матвей ставит на стол тарелку с пельменями, три блюдца. Сметану, масло. Чашку с кофе. Кладет вилки. Я было поднимаюсь, но он осекает:
– Сиди.
Сам нарезает хлеб.
– Во имя красоты, – развивает тему отец.
– У меня есть красота. Вот сидит, – кивает Матвей на меня. Я как раз запихиваю пельмень в рот, и вновь прыскаю, прикрыв губы ладонью. Тянусь за салфеткой. Ожесточенно жую. – Тощая, правда, после больницы. Я люблю, когда Юли побольше. Но это временно.
– Эта красота точно больше не будет причинять боль! – заявляю я. – И скоро ее станет о–очень много, – показываю рукой объем живота, на который рассчитываю.
– Давай ешь, – подбадривает Матвей.
– Мы на узи были сегодня, – рассказываю я, прожевав.
Матвей тоже стучит и продолжает за меня:
– Только у Юли есть некоторые проблемы, поэтому с завтрашнего дня ее кладут на дневной стационар в женскую консультацию.
– А сессия?
– Я уже звонила в деканат, они не против, сдам попозже. Справка же есть, что действительно болела. Предметы начала учить, ты не думай, что забила на универ.
Папа делает глоток кофе, придраться не к чему. Тогда тянется за вилкой и присоединяется к трапезе. Правда, ест очень медленно, заметно, что сильно стесняется. Боится объесть, что ли?
– Неплохо. Сам лепил? – уточняет он.
– С бабушкой, ага, – улыбается Матвей.
– Пап, Матвей мне предложение сделал, – перевожу тему. – И я согласилась.
Матвей кивает."
"– Я бы всё равно его сделал, Виктор Арсеньевич, даже если бы не было ребенка. Просто позже, когда бы Юля решилась. И вы бы со Светланой Юрьевной «доросли». Обещаю, что всё будет хорошо. Что буду работать, деньги тоже найдутся...