— А давайте-ка отсюда… со всех ног… А? Что-то не тянет меня геройствовать, откровенно вам говорю…
Пушкин, не раздумывая, кивнул:
— Действительно… Не время геройствовать…
Они быстрым шагом, стараясь не перейти на бег и тем самым окончательно не уподобиться тем, кто так заполошно убегал только что, направились прочь, оглядываясь то и дело. Зеленое сияние помаленьку тускнело — то ли погасло окончательно, то ли не распространялось более. Далеко впереди светились редкие огни деревушки.
Потом впереди послышалась возня и странные звуки, похожие то ли на сопение коровы, то ли на плач.
— Тьфу ты! — чертыхнулся барон, разобравшийся в происходящем первым. — Пожалуй что, нечистой силой и не пахнет…
Он убрал пистолет в карман и ускорил шаг. Теперь и Пушкин видел, что на земле под деревом лежит человек, а на нем бесцеремонно восседает, словно на бревне, их провожатый.
Барон тихонько свистнул. Провожатый вскочил, в его руке кривой широкой полосой блеснуло лезвие, он всмотрелся и убрал нож.
— Надо же, синьоры, оба живы и вроде бы при здравом уме…
— А что, следовало быть чему-то другому? — сердито спросил Пушкин.
— Я уж не знаю, чему там быть следовало, только этот вот на меня набежал, натурально рехнувшись. Чуть ножичком не ткнул, пришлось успокаивать, как удалось. — Он сплюнул и, глядя сверху вниз, протянул с неприкрытым превосходством: — Пьетро и сам болван редкостный, и людей себе подбирает под стать…
— Ты его знаешь?
— Тоже, загадка… Марчелло Одноухий.
Лежащий, будучи совершенно уже свободен, тем не менее не пытался встать на ноги. Хныкая, вжимаясь лицом в землю, он разразился потоком слов — на итальянском, естественно, коего ни Пушкин, ни барон не понимали — да вдобавок, об заклад биться можно, еще и на флорентийском диалекте, который не всякий в Италии поймет досконально.
— Что он говорит? — обернулся Пушкин к провожатому.
— Да всякую ерунду.