— Нам еще тащиться и тащиться. Чертов итальянец. Не мог довезти нас до отеля…"
"— По-моему, бедняга страшно напуган, — сказал Пушкин. — И не прочь был отделаться от нас как можно быстрее. Его можно понять — переживания не из приятных…
— Я вот все ломаю голову, — задумчиво протянул барон. — Почему этот чародейный прохвост благонамеренно предлагал вам деньги за кольцо, а не попробовал его выжулить каким-нибудь наваждением или отобрать в открытую? Позвал бы парочку приятелей из преисподней, перехватил бы нас на дороге…
— А что, если его нельзя отобрать? — вслух размышлял Пушкин, направляясь вслед за бароном в сторону пьяцца делла Грандукка.
Он приостановился, поднял палец с кольцом к глазам. Загадочные знаки четко рисовались в лунном свете. Если присмотреться, начинало казаться, что они едва заметно колышутся, но это, он подозревал, была не более чем иллюзия.
— Черт побери, — сказал он в полный голос.
— От меня разъяснений не ждите, — фыркнул барон. — Хорошо бы, конечно, с ним обстояло так, как в той арабской сказочке, которую мне рассказывал в кабаке геттингенский студент: если потереть какую-то старую, совершенно неприметную лампу, прилетал восточный дух и исполнял кучу желаний, чего ни попроси…
— Вряд ли, — серьезно сказал Пушкин. — Я его уже как следует обтирал от пыли, и никакого джинна не случилось… Куда вы?
— Тут можно срезать путь.
Они свернули в узкий переулок, где с обеих сторон, судя по неистребимым запахам, располагались овощные лавки. Перед одной из них красовалось нечто примечательное: бронзовый кабан искусной работы, из пасти которого безостановочно струилась чистая вода.
— Ну да, и эту поилку я помню, — сказал барон. — Вон как почернел от старости, только морда будто полированная — днем тут масса народу попить подходит…
— Вы неисправимы, Алоизиус, — сказал Пушкин.
— Вы это с такой искренней грустью говорите… — сказал барон недоуменно. — Как будто и в самом деле искренне страдаете.