Слегка пошатываясь, Пушкин присмотрелся к нему. Это был тот же самый человек — и не тот. Черты лица остались прежними, но физиономия странным образом перестала быть простецкой, простодушной, недалекой. Перед Пушкиным стоял другой человек, ничуть не похожий на слугу из простонародья, — ироничный жесткий взгляд, серьезность и несомненный ум, не имевший ничего общего с классическим образом оборотистого лакея наподобие Фигаро из пьесы месье Бомарше…
Через короткое время сзади послышался смутно знакомый голос:
— Странные чувства вы у меня вызываете, господин Пушкин.
Вспомнив, Пушкин прямо-таки подскочил, как ужаленный, обернулся в ту сторону. Перед ним стоял падре Луис, одетый, словно флорентийский торговец средней руки, с узким, аскетичным лицом старого кондотьера.
— Ах, вот оно что… — сказал Пушкин, осененный внезапной догадкой. — Следовало предвидеть… Постойте, синьор, как вас там, Брамболини… Я же сам к вам подошел, когда собирался нанять слугу…
Луиджи усмехнулся:
— Это вам так показалось, сударь.
— Ага, — сказал Пушкин. — Опыт столетий?
— Ну разумеется, — ответил мнимый лакей. — Сами должны понимать…
— Рад видеть вас живым и невредимым, — сказал падре Луис отрывисто, без тени дружеского расположения. — Вам, повторяю, поразительно везет… Но я бы не рекомендовал испытывать везение и далее, вдруг все же окажется, что это не более чем «дурацкое счастье»…
— Послушайте… — начал Пушкин, но сам не представлял, что сказать, и потому замолчал.
Поджав губы, падре Луис крепко ухватил его за локоть и повел по аллее в сторону полуразвалившегося строения, уже нисколько не похожего на роскошное загородное поместье. Пушкин покорно шел за ним. Потом остановился.
На квадратном постаменте помещалась беломраморная статуя, изъеденная безжалостным временем настолько, что трудно было понять сразу, мужчину она изображает или женщину.
"И эта рука держала голову барона Алоизиуса фон Шталенгессе унд цу Штральбаха фон Кольбица, лейтенанта гусарского полка фон Циттена, недалекого малого, но отличного друга и храброго товарища в бою.