– Прости, милая, что так долго не звонил! По технологии нельзя было гасить печь, а я работал во вторую смену, и когда выходил, переговорка уже закрывалась, а служебный номер я, оказывается, наизусть не запомнил. Старый помню, а новый нет еще.
– Не оправдывайся, пожалуйста.
– Ну, Ир, ну не сердись…
– Я не сержусь. Исхожу из того, что ты меня любишь и скучаешь по мне, поэтому если ты не даешь о себе знать, то только потому, что для этого действительно нет никакой технической возможности.
"– Так и есть, Ирочка моя.
– А когда ты оправдываешься, я начинаю в этом сомневаться. Поэтому не нужно. Я даже не спрашиваю, откуда ты сейчас звонишь, если переговорный пункт уже закрыт.
– От мастера. Он меня по доброте душевной пустил на десять минут, а я уже час маячу, жду, пока ты натрындишься.
– Передай ему привет.
– Хорошо, – Кирилл понизил голос, – я так люблю тебя, Ирочка.
– Да?
– Конечно, солнце мое! Слушай, я хотел прилететь на выходные, но тут подвернулась одна халтурка… Жаль упускать.
– Кирилл, у меня очень ответственный процесс.
– Блин… Жалко.
– И как ты себе это представляешь? Приведешь меня в рабочее общежитие? В гостиницу же нас не заселят.
– Тоже верно. Надо было нам все-таки расписаться до моего отъезда.
– Давай уж ты заканчивай свою халтурку и прилетай. Я тебя жду.
«Все-таки решение придется принимать самостоятельно», – вздохнула Ирина, повесив трубку.
Сон не шел, и она достала с антресолей книжицу Лестовского с претенциозным названием «Я человек…».
Ирина чувствовала, что Владлен Трофимович доставит ей проблем, поэтому решила изучить его получше.
Излюбленным жанром мастера оказался очерк, странное уродливое дитя репортажа и рассказа, туго запеленутое в нравоучения, а источником вдохновения служили письма читателей.