Артур Павлович провожает их до машины, пожимает Громову руку, целует дочь, надеясь, что она примет правильное решение и, как только Степан выйдет на работу, вернется к родителям. Машина выезжает за забор, и Никольский возвращается в гостиную.
— Найди в бардачке дистанционный ключ, — просит Громов, и Улька быстро отыскивает его, — на верхнюю нажми.
Улька тыкает на первую кнопочку, и ворота в таунхаус родителей Степы оперативно отъезжают вбок.
В доме Громовых девушка чувствует облегчение, больше не нужно улыбаться маминым подругам, строить из себя железную леди, которая преодолела что-то невозможное.
Здесь же, в доме Оксаны Олеговны, Ульяна может быть собой.
Женщина предлагает чай, расспрашивает, как они жили в Берлине, и задает кучу вопросов, которые напрямую касаются Улькиного здоровья.
Никольская рассказывает, медленно, иногда ее пробивает на слезы, и она много извиняется, привыкла. Дома слезы были чем-то запретным, тем, что лучше не показывать на всеобщее обозрение, не проявлять слабость.
— …значит, она прилетала. Наверное, это моя вина. Света приезжала ко мне в тот день, когда Степка улетел в Москву. Пришла сразу после нашего с ним телефонного разговора, он дал мне адрес больницы, я тоже хотела тебя навестить, а потом побоялась, такое чувство вины нахлынуло.
— Ничего страшного, — Улька сжимает женскую ладонь, — все уже позади.
— Надеюсь. Я очень рада, что ты выздоравливаешь. Мы с папой так за вас переживали.
— Мам, нам уже пора ехать.
— Конечно-конечно, — Громова начинает суетиться, собирает какие-то контейнеры с едой и вручает детям целый пакет пластиковых баночек.
— Мы еще заедем, — Улька тянет свои руки к Оксане, и та обнимает ее в ответ.
Степан прощается с матерью и помогает Ульке выйти на улицу.
— Я так устала сегодня, — она говорит ему это уже в машине, — сумасшедший день.
— Не поспоришь.
— Хочу домой, но я уже настолько привыкла к больнице.
— Отвыкнешь. Кстати, я хотел с тобой поговорить о том, где ты будешь жить.
— У тебя.