Правда, об этом напоминало совсем не многое, о том, что это было очень давно, красочно говорила ель, которая росла в очередном проеме стены, впустив свои уже огромные лапы внутрь в свод бывшей церкви. Лето, солнце, пробивающееся через дырявую крышу, полуразрушенные стены, которые могли бы рассказать многое, эта ель, которая уже успела так вырасти на развалинах, – Клаве жутко захотелось покричать. И она, расставив руки и закрыв глаза, крикнула:
– Что ты помнишь, расскажи,Мне так хочется историй.Спорю, ходят миражи,Несмотря на мораторий.
Камень мне ответил грустно. —Да, в веках идет мой путь,Но истрачены все чувства,Человечество грешно,– Карл Юрьевич подошел к Клаве и, улыбаясь, читал продолжение стихотворения.
– Люди злы, черствы, продажны,Сколько я стою, лишь злоКаждый день, какой, не важно.Мысли грешные своиЗаливали здесь вином».
– «Я служил, мой друг, дворцом»,– закончил стихотворение Карл."
"Неловкая пауза длилась несколько секунд, они оба посмотрели друг на друга по-другому, словно разглядели немного большее, чем видели ранее, будто совсем другие люди сейчас стояли перед ними. Умные, тонкие и какие-то свои, по-особенному свои, будто они были знакомы давно, тысячу лет назад, и просто на время забыли об этом. Им обоим показалось, что души на мгновение оголились и очень бережно соприкоснулись друг с другом, здесь, под сводами этой старой разрушенной церкви.
Карл решил сказать еще что-нибудь личное, такое, чтоб не упустить странную атмосферу, которая так понравилась ему, он только открыл рот, как Клава неуклюже всплеснула руками и, громко взвизгнув, провалилась под землю.
* * *– Степан Егорыч, – сказала Марина, – почему вы нам сразу не сказали, что вы глава сельского поселения?
Марина в компании двух мужчин с утра отправилась по делам.
– А я не мешаю личное и рабочее, – хитро прищурился он.