И поспешил успокоить:
— Раз уж я вытащил тебя с того света, то помогу устроиться и на этом. Только поговорим на эту тему позже, когда ты наберешься сил и будешь готов покинуть мой дом…
Ждать пришлось довольно долго. Боль уходила из ноги нехотя, раны подживали медленно. Иштван дважды в день менял повязки, придирчиво осматривал швы, смазывал их чем-то. Над имением Геры все чаще пролетали самолеты; с востока, с юга, а иной раз и с севера доносились отголоски канонады.
В ночь на 6 марта немецкие войска начали наступление — об этом торжественно твердили все венгерские радиостанции.
Удивительнее всего стало то, что за восемнадцать дней жуткой мясорубки у северных берегов Балатона, возле имения Иштвана не появилось ни одного солдата — ни русского, ни немецкого, ни венгерского.
— Сегодня слушал новости, — шепотом сообщил Иштван, словно кто-то мог подслушать их разговор. — Несколько русских армий, 1‑я Болгарская и 3‑я Югославская армии стремительно продвигаются на северо-запад Венгрии. Немецкие и венгерские войска отступают.
Франц заметил в глазах доктора страх. Он был растерян и не знал, чего ждать от новой власти. Пока его имение и маленький городок Фельшоорш находились в нейтральной зоне — между подразделениями болгарской армии и немецкими пехотными частями, охранявшими военный аэродром, ему было спокойнее. Большой и довольно густой лес предпочитали обходить стороной и те, и другие. Теперь огромным районом, охватывающим озеро Балатон, завладели войска неприятеля. И кто знал, что за интерес приведет их в глухую чашу.
— Иштван, ты боишься, что тебя расстреляют за то, что приютил и выходил немца? — напрямую спросил Фишер.
— Полагаю, нас расстреляют обоих, — ответил тот и тут же сам озадачил пациента вопросом:
— Послушай, в забытьи ты говорил не только на немецком, но и на каком-то славянском языке.
Франц улыбнулся:
— Я родился и вырос в России.
— Вот как?! — вскинул брови старик.