Дверь открыл нескладный мужичок в длинных семейных трусах и хромовых сапогах на босу ногу. Посмотрев одним глазом в развернутое удостоверение, он кивнул, накинул на плечи китель с погонами старшего лейтенанта милиции и повел гостей длинным темным коридором на общую кухню. Там деловито запалил керогаз, поставил чайник. Напившись из-под крана, закурил. Тряхнув наголо стриженной головой, обернулся к терпеливо ожидавшим муровцам.
— Извиняйте, мужики, я трое суток не спавши — плохо соображаю. Как на фронте, ей-богу… Спрашивайте, чего хотели?.
Старцев с Васильковым в двух словах обрисовали свой интерес.
— Угнанный «Хорьх»? — прищурился участковый. И закашлялся от доброй затяжки:
— Не-е-е… кх-кх-кх… гиблое дело. Я участок как свои пять пальцев… кх-кх. Каждый день обхожу, а иной раз и по второму кругу. Кх… Ей-богу, мужики. Если бы имелась какая зацепка, сам бы давно раскрутил.
— То есть вообще мертво? — пытал Старцев.
— Вообще. Это не местные. С другого района или вовсе не московские. Сто процентов. У нас тут машин в частном пользовании наперечет.
— Гаражи, мастерские, — напомнил Васильков. — Туда не могли загнать, чтобы разобрать на запчасти?
Участковый выключил керогаз и подхватил закипевший чайник."
"— Таких мастерских в нашем частном секторе отродясь не бывало. В сарай какой спрятать — это запросто, отрицать не стану, — боднул он лбом тяжелый прокуренный воздух. — И разобрать могли — умельцев хватает. Но запчасти требуется где-то сбывать, а тут опять неувязочка, потому как нет поблизости подходящих толкучек.
Говорил он хорошо, складно, убедительно. Так умели говорить только мастера своего дела. Невооруженным глазом было видно, что этот участковый инспектор — на своем месте, что работает он «на полную катушку» и готов отвечать за каждое свое слово.
Лейтенант предложил чаю. Сыщики не отказались. Посидели у его скромного стола, застеленного старой клетчатой клеенкой, поговорили.
— Трудно, брат? — спросил Старцев.
— По всякому, — немного помолчав, признался участковый. — Покуда война шла, народ крепился, сам себя ограничивал, держал в узде. А как фашиста победили, так и расслабился. Будто шлея под хвост попала: пьет, буянит, безобразничает. Каждый день то стрельба, то поножовщина, то драки до полусмерти.