Из него выскочил водитель и почти бегом под непрекращающимся, как зубная боль, дождем побежал к киоску. Сигареты кончились, что ли?
Архипов проводил его глазами.
Веретенце в позвоночнике стало раскручиваться, дробя кости и нервы. Без семи минут четыре.
Если все будет хорошо, сейчас он ее увидит. Почему-то ему казалось, что, как только увидит, все сразу станет на свои места. Он выберется из машины, пойдет через дорогу, старательно обходя лужи, возьмет Машу за руку, и все кончится.
Тучи поднимутся и посветлеют, дождь прекратится.
Архипов посмотрел на часы – без двух минут семь.
Веретенце в позвоночнике превратилось в бензопилу, которая вгрызлась в кость и завозилась, расшвыривая осколки.
Владимир Петрович зачем-то достал первый попавшийся диск, сунул в прорезь, и все многочисленные колонки вдруг грянули нечто зажигательное в стиле “латинос”.
В “Мерседес” вернулся водитель, мягко хлопнул дверью. На пятачке возле выхода из метро никого не было.
Архипов опять посмотрел на часы. Смотрел довольно долго. Потом стал поправлять зеркало заднего вида. Расул был значительно ниже, и Владимир Петрович в это самое зеркало ничего не видел.
В зеркале отражались пустынная шоссейка, автобусная остановка, полная людей и зонтов, палатки с сигаретами и пивом, все тот же “Мерседес” с копошившимся водителем.
Ну? И где Мария Викторовна?.. Неожиданно Архипов увидел ее и застыл, держась правой рукой за зеркало.
Она была почему-то внутри зеркала, а вовсе не на пятачке перед метро. Он посмотрел на пятачок, а потом опять в зеркало, боясь ошибиться.
Она была там. Он плохо ее видел, потому что их разделяло два слоя толстого автомобильного стекла – три, если считать зеркало.
Маша Тюрина сидела на заднем сиденье “Мерседеса”. Впереди находился только водитель, а сзади Маша и еще двое. Архипов их почти не разглядел.
Он оглянулся и посмотрел просто так, без зеркала. Да, точно, она. Очень близко. Передний бампер “Мерседеса” почти упирается в его машину. Точнее, в машину Расула Магомедова.
Значит, “Мерседес”.