Поговорить серьезно и обстоятельно. Вспомнить все детали. Сопоставить все мелочи.
Знать бы еще, как это делается, черт побери! Вот втравила его Лизавета!
Он повернул, перебежал через почти пустой бульвар и двинулся в сторону дома.
Вот еще что.
Он разговаривал с Лизаветой два раза – то есть два раза после того, как она умерла."
"О господи!
Ладно-ладно.
Допустим, он разговаривал с Лизаветой два раза. Ну, ему так показалось. Оба раза Лизавета выражалась в своем духе, заимствованном у Добромира, благодарила Архипова за заботу о “сироте” и еще сказала нечто непонятное.
Во-первых. Каждый получает по заслугам, и никто не может быть в обиде. Это о завещании. Что она имела в виду? Что для Маши больше всего подходят картины ее покойного супруга, а вовсе не громадная квартира в самом центре старой Москвы? А вчера она опять сказала ему, что “вся ее любовь помещена в сиротку”! Выходит, сиротку-то она любила? Зачем тогда сказала, что каждому по заслугам?
Во-вторых. Вчера вечером во дворе в Чертанове всплыла еще какая-то книга.
Зачем-то ведь она являлась оттуда, где теперь пребывает, и толковала с ним, и сетовала по поводу его промоченных ног!
Архипов ввалился в подъезд, прогарцевал мимо Гурия Матвеевича, уже взбодрившего свой утренний самовар и выставившего на стол очередную литровую банку с вареньем, и вызвал лифт.
Пока лифт ехал, Владимир Петрович нагнулся и крепко вытер мокрое лицо полой майки.
– Доброе утро, Владимир Петрович! Хорошего вам дня!
Интеллигентные пенсионеры Гуня и Елена Тихоновна вежливо улыбались.
– А мы вот на бульвар, пройтись. Что Маша, Владимир Петрович?
– По-моему, все в порядке.
– Да, но она исчезла! – тревожным шепотом доложил Гаврила Романович. – И молодой юноша вместе с ней! Слава богу, хоть подозрительных личностей больше нету.
– Я уже все обезопасил, – успокоил его Архипов. – Тинто, вперед! И себя, и вас, и подъезд.
– А Маша? – подала голос Елена Тихоновна. – Где же Маша?
– Она… ездила с братом на два дня к родственникам, – на ходу сочинил Архипов. – Сегодня возвращается.