Тогда, не сбавляя хода, он размотал железный поводок и посмотрел.
На руке остался синяк. Самый обыкновенный синяк – там, где он себя ущипнул, когда появилась Лизавета.
* * *
Когда он ввалился в квартиру, дождь разошелся не на шутку. За окнами было черно, из открытой балконной двери несло запахом мокрого асфальта и свежей воды.
Стаскивая кроссовки, из которых лилось на пол, Архипов поскользнулся на плитке и чуть не упал. По носу скатывались крупные капли. Штаны промокли насквозь.
Тинто Брасс широко расставил лапы и наклонился вперед.
– Не-ет! – закричал Архипов, прыгнул и накрыл мастифа полотенцем – махровой простыней, которую Любаня специально для таких случаев складывала под вешалкой. Он успел на одну секунду раньше, чем Тинто начал отряхиваться, торопливо обтер монументальные бока, медвежью башку и колонноподобные лапы.
– Сколько раз я говорил, чтобы ты на улице отряхивался!
Но Тинто не любил на улице. Перетерпев экзекуцию, он отошел и все-таки отряхнулся, так сказать, всухую.
Себе Архипов налил ванну.
Вода в ванне была очень горячей, и дрожь в позвоночнике постепенно утихала.
Она же сказала ему – будет дождь. Она сказала – не бегайте слишком долго.
Он не мог ее видеть и разговаривать с ней. Он не истеричная барышня преклонных лет.
Он уснул на лавочке, и ему приснилась Лизавета, потому что он все время о ней думал. Руку ушиб. Дождь пошел в соответствии с предсказаниями метеослужбы.
Владимир Архипов в свое время окончил Московский физико-технический институт, чем очень гордился. У него было то, что называется “блестящим образованием”, и именно оно не позволяло даже самому себе признаться в том, что сидел на лавочке с покойницей и разговаривал… о делах.
Что-то очень важное. Только он забыл что.
Конечно, забыл! Он не привык разговаривать на лавочках с покойниками.
Архипову стало противно и отчего-то как будто стыдно, и, стараясь отвязаться от Лизаветы, он потянул к себе Гектора Малафеева и начал читать с середины, где книга открылась.