А так… Почему нет? Сам-то, увы, он телеграфным ключом работать не умел. И никто в его команде тоже.
– Лев Евгеньевич, я прошу вас перевести этот текст, – подал он прапорщику лист бумаги, когда закончил.
– Вы серьезно? – пробежавшись по строчкам, ошарашенно переспросил Хоботов.
– Конечно.
– Но…
– Лев Евгеньевич. Это очень важно. Мы вводим противника в заблуждение и заставляем делать неверные выводы. И, как следствие, поступки. Вы понимаете? Одна бумажка может ударить по противнику сильнее сотни тяжелых гаубиц.
– Вы знаете, мне это не нравится… но… – произнес недовольный Хоботов и, взяв карандаш, занялся переводом текста. Ничего хитрого там написано не было:
«Срочно! Предательство! Русские захватили телеграф и радио в Кенигсберге. Многие форты пали. Комендант убит. Управление обороной дезорг…»
Именно так. Послание было оборвано на полуслове.
Максим забрал у Хоботова листок и протянул его оператору. Тот принял его. Пробежал глазами текст. Побледнел. И что-то залопотал.
– Он не станет передавать этого текста, – от волнения коверкая слова, сообщил Хоботов, видя, как распинается ефрейтор.
– Спроси, они оба умеют работать телеграфным ключом?"
"– Да, Максим Федорович, оба, – ответил Лев Евгеньевич, не спрашивая. – Это же дежурные телеграфисты. А тот офицер – начальник дежурной смены.
– Ясно, – произнес поручик и, вскинув пистолет, вышиб мозги немцу, что выступал. А потом, переведя взгляд на второго телеграфиста, мило улыбнулся и кивнул на листок.
Лев Евгеньевич сдержался.
Но вот он замер, отбив последнюю букву.
Хоботов кивнул, подтверждая факт передачи.
– Максим Федорович, – тихо пискнул Хоботов. – Не надо.
– За то, что он сделал, его свои же расстреляют.
– Пусть. Пусть свои.
– Хорошо. Сидоров.
– Я!
– Связать и закрыть в той подсобке.
– Есть связать и закрыть! – гаркнул боец и бросился выполнять приказание.