Латынь патрикия Александра отличалась от диалекта бургундцев, на котором говорил Добрята. Так говорили в римской Италии. Патрикий тоже был евнухом, в этом не было ни малейших сомнений. Перепутать эти существа с обычным человеком было совершенно невозможно. Особенно, когда они открывали рот и начинали говорить. Его лицо было тщательно выбрито, в отличие от бородатых сенаторов, подражавших своему повелителю. Волосы патрикия, слегка тронутые серебряными нитями первой седины, вились локонами, которые были пострижены по местной моде челкой надо лбом.
— Я Хильдеберт, — насупился Добрята, заметив ошибку.
— О, простите меня, сиятельный, — патрикий расплылся в улыбке, которая резко контрастировала с его холодным изучающим взглядом. — У вас, франков, такие трудные имена. Еще раз прошу прощения!
— Не ошибайся так впредь! — Добрята без приглашения сел на стул с высокой спинкой, вытянув вперед ноги. — Я убивал и за меньшее. У тебя есть вино?
— Конечно, — патрикий даже обрадовался, но в его глазах промелькнула тень. Что это было? Опасение? Сомнение? Впрочем, тень исчезла тут же, не оставив и следа.
— Вино хочу, — пояснил очевидное Добрята. — Тут хорошее вино. Я люблю вино. Оно лучше, чем кумыс. От кумыса у меня пучит брюхо так, что в юрте глаза режет.
Патрикий позвонил в колокольчик, а слуге, который просунул голову в дверь, приказал:
— Кушин вина из Газы и кубок.
— Слушаюсь, сиятельный патрикий! — голова слуги исчезла.
— Я так рад, что вы нашлись, сиятельный Хильдеберт, — сладким голосом начал было патрикий.
— Раз уж я все-таки нашелся, то король Хильдеберт, — поправил его Добрята. — Всех потомков Меровея называют королями.
— Откуда вы знаете это? — прищурился патрикий Александр. — Ведь вы были так малы, когда вас увезли из Галлии.
— Дядька Витоальд талдычил мне об этом целыми днями, — поморщился Добрята. — Я тогда и рад был бы это забыть, да он не давал. Ну, не смешно ли, мы жили в землянке, я ходил в рваных обносках и босиком, а он звал меня королем.