Впрочем, когда до меня дошло, что он сказал, я поняла: так и случилось. Йен гладил большими пальцами мои щеки, пока я пыталась выцепить хоть одну здравую мысль из того беспорядочного вихря, который поднялся в голове, и сказал с улыбкой:
– Вот, значит, в чем дело было. Не обряд нужен и не принятие решения за разноцветную. Вообще не надо выбирать. – Его губы снова легко коснулись моих.
– И не вам. – Я невольно улыбнулась в ответ, мои пальцы легли на запястья Йена. – Мне не надо было выбирать, только и всего.
– И не на словах, – глухо отозвался Оллер, уткнувшись лицом в мой затылок.
Ну… не поспоришь, да. Получается, что только сегодня по-настоящему до конца приняла то, что предлагали братья. Сделала тот самый последний шаг, который мешал смириться с новой жизнью, перестать отделять себя от этого мира. Кольнула неприятная мыслишка, а не откажутся ли теперь их высочества от обряда, ведь он уже и не нужен, раз проклятие исчезло, по их словам, но я отмахнулась от нее. Не буду думать о неприятном.
– Ох, прости. – Оллер тут же отпустил, и Йен тоже отошел.
– Давайте все разговоры завтра, ладно? – пробормотала, потянувшись, и направилась к кровати, на ходу развязывая пояс.
И только скинув халат, запоздало вспомнила, что, кроме рубашки Оллера, на мне, собственно, ничего больше нет.
А еще сегодня мне впервые за все время нахождения в Мирано приснился сон. Простенький, наивный такой: я всю ночь гонялась по цветочному полю за бабочками, а они норовили сесть то на нос, то на волосы, то на платье, щекотали крылышками и лапками лицо. А я смеялась, чувствуя себя самым счастливым человеком…
Ниалона, пожалуй, впервые за очень долгое время плакала. Тихо, без всхлипов, слезы просто катились по щекам, а в глазах полыхала жгучая злость.