Он псих! Жена бросается в полыхающий дом ради стопки исписанной бумаги, а муж не только не останавливает ее, но еще и приказывает добыть свою рукопись! Хотя, может, я чего-то не понимаю? Вдруг у них, у великих ученых, так принято?
– Никто не догадался прихватить плед? – спросила внезапно появившаяся толстушка в голубых джинсах и майке.
Лев Яковлевич ничего не ответил, его лицо приняло отсутствующее выражение. Толстая девица махнула рукой:
– Папа, очнись, где мама?
– Кто? – вынырнул из заоблачных высей ученый.
Дочь с нескрываемым раздражением взглянула на отца:
– Умерла твоя мать, бабушка Вера! А моя жива. Если помнишь, ее зовут Асей, и она является еще и твоей супругой!
– Я, Олюшка, обладаю замечательной памятью, – совершенно спокойно, словно сидя в кабинете, в удобном кресле, а не стоя около бушующего пожара, завел ученый, – вот ты, например, можешь ответить, какого числа монголо-татарские войска захватили Смоленск?
Оля скривилась:
– О боже! Понеслось.
– Значит, нет, – констатировал отец, – а я, которого ты опрометчиво обвинила в отсутствии памяти, назову дату с легкостью…
– Не надо, – простонала дочь.
– Что же касается твоего вопроса, – ровным тоном вещал Лев Яковлевич, – то позволь напомнить его формулировку: «Папа, очнись, где мама». Фраза построена некорректно. Я, естественно, подумал, что ты спрашиваешь о моей родительнице, такое понимание вопроса вытекало из логики предложения.
– Пойду гляну, может, Светка догадалась одеяло прихватить, – оборвала отца Оля и ушла.
Лев Яковлевич покачал головой, покусал нижнюю губу и вновь впал в нирвану.
– Лева! – выкрикнула запыхавшаяся Ася. – Вот рукопись и книга. Пошли скорей!
Спустя два часа мы сидели в гостиной нового дома, среди разбросанных тюков, полуразвязанных узлов и нераспакованных коробок.
Курочкорябские выглядели плохо, все бледные, потерянные. За короткое время мы успели перезнакомиться, и я поняла, что пухлая девушка Оля – дочь Аси и Льва, а Света, миловидная блондинка, вдова покойного Василия.