– Все становится достойным чрез установление своего положительного соотношения с единым достойным. То есть с Богом. Иного не дано.
– Все наши беды от того, что мы отрицаем приставку «ино», перекраивая ее на итальянский лад – «уно», – сказал Илия с каким-то полудетским легким вздохом. – Мы не хотим понять человека, который рядом, и не можем понять самих себя. Вот и получается: «сказал – не слышат, крикнул – не слышат, – буду думать».
К нам подошел, словно материализовавшись из плотного мрака, черных мыслей и неблаговидных дел, Эрнст-киллер.
– Мир чадам Авраамовым, – произнес он.
В его устах это приветствие прозвучало зловеще и двусмысленно.
– И тебе мир, – ответил за всех Игнатий.
– Где Даша? Куда она пропала?
– Мы не сторожа ей.
– Кстати, я не вижу здесь еще одного представителя русской диаспоры, – рассеянно произнес Эрнст.
– Кого именно? – спросил я.
– Черную Маску.
– Почему вы решили, что он не чеченец или прибалт?
– Во время его последнего боя я был недалеко от ринга и слышал, как он сквозь зубы матерился.
Я сам иногда спрашивал себя, почему «урус» никогда не выходит из комнаты, которую отвели ему и сопровождавшим его ваххабитам, и не снимает свою спецназовскую маску. Возможно, его лицо обезображено ожогом, травмой или какой-нибудь болезнью, например рожистым воспалением, предположил я.
– У пса войны нет ни родины, ни национальности, – сказал Игнатий. – Черная Маска может говорить и даже думать по-русски, но своим соотечественником я его никогда не признаю.
– А меня? – елейно поинтересовался Эрнст.
– Вы того же поля ягода после всего, что натворили. На вашей совести две загубленные души.
– Обижаете – гораздо больше, – поправил его Киллер. – От всего своего щедрого сердца желаю вам не встречаться со мной на ринге.
– Изыди, Сатана, – едва слышно произнес Игнатий и сотворил крестное знамение.
– Не надо меня демонизировать. Я такой же продукт советской эпохи, как и вы, – сказал со смехом Эрнст и, насвистывая какую-то фальшивую мелодию, исчез в темноте. Он скрылся за той же аркой, в которую вошел «воин Аллаха», и в этом действе просматривалась какая-то нарочитая театральность. Вслед за ним, произнеся что-то невнятное на польском языке, с «панами» попрощался Спокойный.