И вдруг далеко впереди, возле горной тропы, спускающейся к плато, я увидел крест и на нем – распятую фигуру человека. Не помня себя, я бросился к кресту. Страшная догадка мгновенно, как молния, озарившая меня, подтвердилась – это был Илия. Его смиренномудрое лицо, лик спящего святого, полузакрытые глаза, уставшие взирать на этот мир сквозь волшебный изумруд проповедуемой им религии, его умиротворенная, словно изваянная из слоновой кости плоть архата – – все это входило в немыслимое противоречие с глубокой рваной раной в левой стороне груди: кто-то вырвал у Илии сердце и, уже мертвого, вознес на крест.
Я почувствовал непреодолимое желание исчезнуть. Хоть на мгновение. Но потом во мне на смену страху перед неизвестностью и сопряженной с ней скрытой угрозой, на смену мистическому ужасу перед чем-то непостижимым, архаичным, как семь дней творения, пришла жажда мщения.
Я снял Илию с креста и отнес его тело в пещеру, где до этого происходили наши свидания с Дашей. Его последнее пристанище перед погребением (воскресением?) я завалил камнями. Вряд ли Миледи станет искать его в нерукотворном гроте и будет оплакивать смерть мессии, как вавилонская блудница. Ей вовек не подняться до высот раскаяния Марии Магдалины и не вступить в те нерушимые духовные узы, которыми великая грешница сочеталась с Христом.
Страх за жизнь Игнатия заставил меня вернуться обратно. Он был не один – с ним была Даша...
* * *"
"Не знаю, чего я испугался больше – ее присутствия или чуть приоткрытых, устремленных на меня осмысленных глаз Игнатия, в которых явственно читался вопрос: что происходит? Он пришел в себя, вопреки всему пришел в себя и теперь хотел знать правду, то есть всю правду.