Это был Садовский.
– Дима, он мертв ! – кричал Садовский, но я не слышал его, не понимал, что он хочет этим сказать. Разве не продолжаем мы драться с нашими врагами после их смерти, разве мертвые уступают в хитрости и коварстве живым?
– Остановись!
Садовский тряс меня, как тряпичную куклу, приводя в чувство. Не знаю, сколько это продолжалось, но когда я стал воспринимать вещи такими, какие они были на самом деле, взору моему открылась страшная картина: Спокойный с размозженным черепом лежал в луже крови, над ним с пистолетом стояла Даша.
– Не думала, что это так просто, – удивленно проговорила она.
– Спасибо, ты спасла мне жизнь, – с трудом ворочая языком, произнес я. Кровотечение, кажется, остановилось, зубы были на месте. Но играть на флейте или саксафоне я бы сейчас не стал.
– Он учел все, – презрительно глядя на Богуславского, сказала Даша. – Все, кроме одного: что я дочь своего отца. И в случае его смерти унаследую всю его империю.
– Какую империю, о чем ты говоришь?! – насторожился я, не понимая, к чему она клонит.
– Мужчины – безмозглые дураки. Нет – сущие дети. И это неисправимо, – печально усмехнулась она и всадила пулю в живот Железной Ладони. Мастер Багуа по инерции пробежал на карачках метра полтора-два и, как заколотый молочный поросенок, брыкнулся в проходе между рядами столов. С боевым криком, больше похожим на жалкий всхлип, на девушку бросился Самурайский Меч. Но попытка обезоружить дочь Богуславского закончилась для него плачевно: отброшенный выстрелом назад, мастер Будо ударился спиной о стену и сел на пол.
– А теперь – твоя очередь, мой милый, – сказала Даша, обращаясь ко мне. – Нам было хорошо, это правда. Но ты мне уже не нужен. Как и все твои друзья-товарищи. Слишком опасные свидетели, слишком много знают...
С извиняющейся улыбкой она прицелилась мне в грудь.
Раздался выстрел..."
"Никогда бы не подумал, что переход в мир иной происходит так безболезненнно – я просто плыл по ртутно-серой реке, оттолкнувшись от берега жизни, чтобы причалить к берегу смерти, и было как-то досадно видеть тщетность своих потуг достичь немедленного, сиюминутного результата. По большому счету, не изменилось ничего, кроме Дашиного лица, которое почему-то утратило обаяние молодости и стало превращаться в гримасу ужаса и боли.