Ощущение смертельной опасности, которой я подвергся два часа назад, овладело мной с новой силой и даже превзошло тот жуткий тремор, который мне пришлось испытать под дулом автомата. Я не успел ничего понять, не успел даже как следует испугаться – все разрешилось так стремительно, что страх как таковой остался на поверхности. Он пришел позже. Он всегда приходит позже. Во мне стала постепенно развиваться мания преследования – все вокруг казалось враждебным и глубоко подозрительным. Особенно зловеще выглядел мужичонка, севший в трамвай возле рынка, с отрезанной свиной головой в кошелке.
Мелькнувший в потоке машин кремовый «жигуленок» немного приободрил меня; знакомая дверца с таким милым сердцу матерным словом была словно дружеский привет, обнадеживающая весточка, знак провидения, хранившего мою заблудшую душу. Олег сдержал свое слово: охрана следовала за мной неотступно – куда я, туда и она.
Как хорошо быть маленьким незаметным человечком, каким-нибудь Акакием Акакиевичем, и ходить по городу, завернувшись в гоголевскую шинель. Все мы вышли из нее.
В вагон вошла полная женщина с вычурной, как люстра Чижевского, прической. Где будем делать талию? Она недобро покосилась на меня, очевидно, подумав: «Ну и рожа. Увидишь во сне – не проснешься». Я же пришел к выводу, что для меня она не опасна, хотя в ее прическе можно было припрятать не меньше дюжины тонких стилетов.
Мания преследования, кажется, пошла на убыль, сменившись припадком смешливости. Нервы мои были явно не в порядке: как говорится, я себя чувствовал, но плохо.
"Игнатий, которого мне не терпелось как можно скорее увидеть, как назло отсутствовал, отлучившись по неотложным делам, связанным с ремонтом церкви, но служки подтвердили – с утра к нему приходил какой-то человек, по виду очень серьезный и хорошо одетый, и они разговаривали не меньше часа с глазу на глаз.