Особенно воздух сгущается в те моменты, когда мимо нас проносятся или проходят курьеры с желтыми или зелеными рюкзаками.
Мы с детками кормим уточек в пруду, собираем осенние листья. Скоро все завалит снегом, и у нас будут другие развлечения.
Уставшие и довольные, мы возвращаемся обратно. Новый «желтый плащ» около дома снова триггерит Матвея.
К тому же, замечаю, что за время нашей прогулки босс вернулся и его навороченный джип мозолит мне глаза стоя на своем привычном месте.
Значит, они уже вернулись, и… теперь попивают кофеек в своем уютном пентхаусе.
– Сама в тепле сидишь! В красивом офисе! Вон с маникюром! Ничего тяжелее чашки кофе не поднимаешь! – вдруг начинает с ненавистью быковать на меня Матвей.
– Что? – я еще от мыслей о боссе и какао не отошла, поэтому не совсем понимаю суть претензий братца, гляжу на свои ногти. Маникюр я делаю себе сама – просто подпиливаю длину и покрываю ноготки прозрачным укрепителем. Выглядит мило и не вульгарно.
– Что слышала! Сама хорошо устроилась, с комфортом!
Братец на волне гнева и не думает помочь мне придержать тяжёлую дверь подъезда, не говоря уже о том, чтобы приподнять коляску на пороге.
– Подержи, Матвей, – прошу я.
– Все тебе подержи, помоги, Матвей то, Матвей се, чтоб ты без меня делала, выдра?!
– А ты не охренел ли? – теряюсь я окончательно.
– Походу, охренел! – подтверждает до боли знакомый голос.
Мы с братом резко оборачиваемся на сочный баритон Зарецкого. Тот, одетый в дорогое пальто и итальянскую брендовую обувь, стоит у лифта и с интересом наблюдает за нашей перепалкой.
Но когда видит, что я не могу совладать с дверью и пропихнуть коляску через порог, немедленно подходит. Придерживает.
– Ты не знаешь, что своей женщине помогать надо?! – налившимися красным глазами он с ненавистью глядит на Матвея.
О-го… это – первая встреча Зарецкого с моим братом.
Глава 20
– А это что еще за хрен с горы? – ни сколечки не смущается Матвей.
– Слышь, ты, умник, а ну иди сюда!
Зарецкий подлетает к братцу, берет того за грудки.
– Матвей! Кирилл Демидович, перестаньте, пожалуйста! – умоляю я, вставая между ними.
Но они меня уже будто не замечают.