Кстати, и хворост к чему? Я же видел у вас в мешке спиртовку и упаковку сухого спирта.
– Мудрая речь, – неопределенно хмыкнул Кольцов, щедро посыпая солью куски рептилии.
– Только ведь мы не знаем, сколько времени придется маршировать по здешним местам. Более того, нам неизвестно, какие впереди лежат земли и будет там чем поживиться или нет. В противном случае нас ждет голодная смерть. В «лесной школе» учили...
– Где-где? – Зубанов бесцеремонно перебил своего телохранителя.
– Было когда-то такое секретное учебное заведение, где готовили настоящих диверсантов.
Услышав последний довод, Серафим Зубанов непроизвольно приложил ладонь к губам и издал утробный звук.
– В сущности, сейчас мы с вами и есть солдаты в том самом автономном походе. А значит, и жить будем по закону выживания. Другого варианта нет.
Это был не вопрос, это было утверждение, но тем не менее Серафим Кириллович счел нужным оставить последнее слово за собой.
– Я согласен с вашими доводами.
– Отлично, а теперь пора собирать хворост для приготовления обеда, – устало сказал Глеб.
...Они находились в пути уже четвертые сутки, в пути по бесконечной раскаленной и безжалостной саванне. За это время была выпита вся вода и треть джина, на съедение пошла не только дикая курица и кобра, но и несколько зазевавшихся птах поменьше, которых Кольцов ловко сбивал на лету пятисотдолларовой «пращой».
Зубанов уже не ворчал и каждый раз, как только уставшие путники останавливались на привал, без напоминаний плелся собирать хворост.
Под воздействием пота ремни кожаных пистолетных сбруй едва ли не до крови стерли сыщику плечи. Пришлось арсенал сместить на пояс, и теперь Кольцов с парой пистолетов на бедрах напоминал себе Джона Вейна[3].