Нависали массивные башни, крепостные стены выдавались наружу и представляли собой мрачное здание. Зона перед входом огорожена, перед ней никого, за исключением черной «эмки» и потрепанной полуторки. За барьером ходили часовые. Все окна и даже мелкие бойницы забраны решетками. «Гауптвахта?» — предположил Максим. Но как-то солидно для рядовой воинской гауптвахты.
Мимо прошел военный со шпалами подполковника. Максим машинально дернулся, чтобы отдать честь, но вовремя опомнился. Он не военный, черт возьми, он штатское лицо, водитель секретаря горкома! Покосившись на своих ребят, он заметил у них то же самое.
Часовые на входе посторонились — красноармейцы с нашивками сержантов вывели из здания бородатого мужчину в штатском. Одежда на нем истрепалась, висела мешком, под глазом красовался внушительный «фонарь». Он щурился, с трудом волочил ноги. Его стащили с крыльца, повели к «эмке». Процессию сопровождал франтоватый капитан ГБ в горящих на солнце сапогах.
— Вот и я, — возвестил Малютин, возникая откуда-то сбоку. — Безобразие, Гавриловский с утра убыл в Сосны и еще не возвращался.
— Что там, Пал Егорович? — кивнул Максим на странное сооружение.
— А, это… — Малютин не ответил. К ним с улыбкой направлялся тот самый капитан. Первый секретарь двинулся навстречу, протягивая руку. Они стали в нескольких метрах, завели беседу. Максим поймал на себе беглый взгляд капитана ГБ, отвернулся с равнодушным видом, зевнул в кулак. Новая роль давалась непросто.
Он не слышал, о чем они говорят.
— Папиросу, — попросил Малютин. — Не уследил, свои кончились… Ага, спасибо. — Он затянулся в полную силу легких, окутал себя дымом. — Здесь тюрьма.