– Ладно, – веско сказал Калик, и все замолчали: последнее слово оставалось за смотрящим. А он должен был продемонстрировать мудрость и справедливость. – Расписной нам свою жизнь обсказал. Мы его выслушали, слова вроде правильные. На фуфле мы его не поймали. Пусть пока живет как блатной, будем за одним столом корянку ломать [31] . И спит пусть на нижней шконке…
– А если он сука?! – оскалился Зубач.
Расписной вскочил:
– Фильтруй базар [32] , кадык вырву!
В данной ситуации у него был только один путь: если Зубач не включит заднюю передачу, его придется искалечить или убить.
– Я тебя сукой не назвал, брателла, я сказал «если». Менты – гады хитрые, на любые подлянки идут… Нам нужно ухо востро держать!
– Ладно, – повторил Калик.
«Это вряд ли», – подумал Вольф.
Керим погиб два месяца назад, именно поэтому он и был выбран на роль главного свидетеля в пользу Расписного.
– Конечно, спросите, братаны. Можете еще Сивого спросить. Когда меня за лопатник шпионский упаковали, я с ним три месяца в одной хате парился. Там же, в Рохи-Сафед, в следственном блоке. Пока в Москву не отвезли.
– О! Чего ж ты сразу не сказал? – На сером булыжнике появилось подобие улыбки.
– Ему еще двойной мокряк шьют, – сказал Расписной. – Менты прессовали по-черному, у него ж, знаешь, язва, экзема…
– Знаю. – Калик кивнул.
– Они его так дуплили, что язва no-новой открылась и струпьями весь покрылся, как прокаженный… Неделю кровью блевал, не жрал ничего, думал – коньки отбросит…
С Сивым сидел двойник Расписного.