– Боков, Галкин, Старкин, Вольф, Шнитман – к стене! Руки в стену, ноги расставить! Шире! Дальше от стены! Стоять!
Разбитый на пятерки этап подвергся жесточайшему прессингу и тщательнейшему обыску. Немолодые, с невыразительными лицами обысчики в замурзанных белых халатах и резиновых перчатках на правой руке заглянули и залезли во все естественные отверстия человеческих тел, досконально осмотрели и перетряхнули всю одежду, прощупали каждый шов."
"На пол со звоном посыпались надежно спрятанные булавки, иголки, бритвенные лезвия, заточенные ложки и супинаторы, беззвучно падали туго скатанные в крохотные шарики деньги, косячки «дури», микроскопические квадратики малевок.
– А это у тебя что? Торпеда? Ну-ка давай ее сюда…
Пожилой обысчик, словно опытный рыболов, натянул веревочку, торчащую между прыщавых ягодиц Галкина, подергал то в одну, то в другую сторону, определяя нужный угол, и резким рывком выдернул на свет божий полиэтиленовый цилиндр с палец толщиной.
– Гля, Петро, якой вумный, – буднично сказал он соседу. – Заховал в жопу, и усе – нихто не найдет…
– Они все… Не знают, куда пришли, – не отрываясь от своего дела, пробурчал тот.
– Давай, начальник, оформляй карцер! – тонким голосом потребовал Галкин. Лицо его пошло красными пятнами.
– Да уж не боись… Кондей от тебе не уйдет, – пообещал пожилой.
Галкин нервно кусал губы, со лба крупными каплями катился пот.
– Ну ты, пошел сюда! Все остальные на коридор!
Шкафообразный прапор затолкал нарушителя режима в низкий дверной проем, его сотоварищи погнали остальных по длинному коридору, ведущему в режимный корпус.
* * *
– Я не понимаю, что плохого в идее сионизма? Евреи хотят собраться вместе и одной семьей жить в своем государстве. Кому от этого плохо? Почему их надо преследовать?
Лицо Шнитмана выражало крайнюю степень негодования, как у примерного семьянина, которому в присутствии жены предложила свои услуги уличная проститутка.