Значит, ты должен понять, что месяц еще не закончился, как мы с тобой встречаемся в рамках консультаций. Для этого срока ты справляешься очень хорошо.
Встаю со своего места на диване и отхожу к окну, выглядывая на улицу через горизонтальные жалюзи.
– Я не понимаю, почему остальные думают будто я какой-то ненормальный, – задаю вопрос, не ожидая на самом деле ответа.
– Возможно, они просто тревожатся за тебя, – все же доносится голос психолога.
– Тревожатся, – усмехаюсь, сунув руки в карманы, сжимая пальцы в кулаки.
– Герман, тебе нужно научиться доверяться семье.
Опять по новой.
– Я не хочу говорить с Милой, когда она пристает со своими вопросами, или с матерью, которая звонит каждый день.
– Ты им это говорил?
– Разумеется. Они не понимают меня. А если я и говорю им о проблеме, они не понимают. Задают еще больше вопросов, и я срываюсь. Потом я чувствую вину за свои действия и слова.
Позади слышатся короткие шаги, и женщина оказывается рядом со мной.
– Я понимаю. И это тяжело. Но наша с тобой работа в скором времени повлияет на восприятие заботы от близких.
– Надеюсь, что это и правда случится скоро.
Сеанс с психологом закончился в пять. Мы сдвинули встречи, чтобы это не отвлекало от моей основной работы. Поэтому я вышел на улицу и вдохнув майский воздух, решил заехать перекусить.
– Черт, – выругался и пнул ногой камень.
Тяжело признаваться в том, что ты ищешь утешения не с женой, а в тишине желая быть подальше от нее.
Я признаю, что у нас стало все дерьмово. Мне кажется, что даже дочь сторонится меня. Правда в том, что я сейчас не способен быть ей хорошим отцом.
У автомобиля стопорюсь, потому что вдалеке замечаю Ларису Анатольевну, которая кружит у своей машины, и подхожу.
– Все в порядке?
– Пока не знаю. Я собиралась идти к ребятам на смене, чтобы помогли. Она что-то не заводится.
– Надо Петра звать, он в этом лучше всех понимает.
– Хорошо.
Опускаю глаза на ее туфли и хмыкаю.
– Стой тут, я вернусь с ним.