Тот же продолжал пьяно
гундосить свое:
— Что за башня,
говорю, никак Останкинская? Упала что ли? Не может быть! Она же во… железная! —
Коля Маленький смачно рыгнул, еще более отравив воздух.
Филиппыч молча
покачал головой и отвернулся, спасаясь от невыносимого сивушного смрада.
Впрочем, Колю тут же подхватили старушки и вытолкали взашей. А Филиппыч думал:
“Вот оно, оно самое… мой сон… точно так и я думал: все виноваты… Вот секрет!
Жалко Иван так и не узнал, вернее, слишком поздно, поздно узнает…”
* * *
На поминки Филиппыч не
пошел.
Кузьмина, как спляшет гопака Коля Маленький (ведь обязательно спляшет!),
вспомнил премерзкий вкус местного самогона, так что горло разом перехватило —
все это живо себе вообразив, он попросил племянницу Зинулю проводить его до
дома. Она и довела до самой почти скамейки. В сенцах Филиппыча повело, он
оступился, шагнул как-то не так, немного не в ту сторону, запутался ногами в
какой-то рухляди и упал в темноту, загремев пустыми ведрами.
ведь как бывает! Ему показалось, что путь к кровати вылился в безконечно долгую
историю с какими-то невнятными шептаниями, всполохами непонятных, словно чужих,
воспоминаний, просто рваными клубами черного тумана, а в правом боку невыносимо
болели ребра, и темнота то и дело взрывалась снопами ярких злых искр.
Филиппыч проболел целую
неделю, временами (в первые три дня) впадая в бредовые состояния.
какой-то деготь вспоминал, — рассказывала после Зинаида, — руки, кричал, у всех
в дегте, звал отца Иннокентия, вот я и привела”. И действительно ведь привела.
А было дело так…
Первым пришел Петруня с
потертым батюшкиным портфелем, подошел к Филиппычу, сочувственно что-то
пробормотал и тут же засуетился, забегал, вовлекая в эту суету и Зинаиду.
— Скатерть чистую давай, —
командовал он, — лучше новую, если есть, ведь таинство святое будем свершать…
— Откуда у деда новое? —
оправдывалась Зинаида.
— Блюдо с зерном, чтобы
свечи ставить и лучины, — перечислял Петруня, потом, вспомнив, крикнул уже ей
вдогонку: — Да, а масло и кагор? Про них тоже не забудь.
Филиппыч только дивился,
затаившись в своем углу. Его никогда не соборовали, поэтому все было
непонятным. Появился отец Иннокентий, высокий сутулый, лет сорока пяти, с
задумчивым лицом учителя литературы.