Гдето в глубине души мне хотелось визжать, топать ногами, броситься Лаксу на шею, прижаться покрепче и никогда не отпускать, но чтото куда более властное, чем страсть женщины к мужчине, овладело мною и заставило невозмутимо сидеть на траве и говорить другие слова с мягким спокойствием: – Мне не место в эльфийских землях, а ты… кто знает, не потому ли ты так страстно хотел идти рядом со мной, что уже тогда сознавал: только эта дорога может привести тебя в Карниалесс.
– Но я люблю тебя, магева! – пылко, с упрямой задиристостью воскликнул рыжий, резко вскочив на ноги.
– Я знаю, я тоже люблю тебя и очень ценю твою любовь, ты оченьочень дорог мне, но именно поэтому хочу, чтобы все было так, как лучше не для моего эгоистического желания держать тебя при себе на веревочке чувств, а для тебя самого. В моем мире есть старая мудрая пословица: если любишь – отпусти, вернется – твое, нет – никогда твоим не было. Нам здорово вместе, Лакс, но я не могу поклясться, что ты моя единственная любовь на всю жизнь, а я твоя.
– Ты знала? Еще тогда знала? – Лакс будто услышал чтото доступное лишь ему одному, и глаза парня изумленно, настороженно расширились.
– Знала что? – вместо меня переспросил запутавшийся в наших метафизических выяснениях отношений и обладавший достаточной наглостью, чтоб это признать, Фаль.
– Карниалесс сказал, что это была моя троюродная сестра Неальдиль, невеста, назначенная князю… То есть мне… она помнит нашу встречу и мечтает о новой… – виновато, радостно и чуточку сварливо признался рыжий и только потом удивился: – Я слышу Лес и сейчас…
– Может быть, ты и не согласился стать князем Карниалесса, но он, как я погляжу, уже признал им тебя, – констатировала попрежнему с мирным спокойствием, придавившим все истинные эмоции тяжеленной чугунной плитой.
– Я боюсь, – признался Лакс.
– Ну это нормально, – согласилась с ним, – если бы было наоборот, мы бы решили, что ты, приятель, свихнулся.
Лакс сцепил в замок руки, обхватил колени, опустил на них голову и задумался, минуты текли, мы молчали, замер, кажется, в напряженном ожидании и сам Лес, замер, стараясь не выдать себя ни звуком, ни запахом, ни мыслью. Он ждал и надеялся. Наконец рыжий глубоко, почти судорожно вздохнул и выпалил:
– Я хочу попробовать.