Послышались шаги, и кто-то — видимо, Штайн, — потянул за ручку двери, издавшую при этом сухой щелчок. Шпилька закрыла глаза и притворилась спящей.
— На выход! — скомандовали ей, и внутренности кузова осветились неестественно белым светом галогеновых ламп.
Шпилька сделала вид, что не услышала приказ. Штайн постоял немного, глядя на неё, и махнул кому-то рукой. В кузов тут же заскочили ещё двое в скафандрах, выволокли Шпильку наружу и потащили по однообразно серому коридору к одной им известной цели.
Шпилька старательно изображала безвольный мешок, из-под ресниц разглядывая коридор и разрезающие мрачную серость двери с номерами.
Дверь послушно открылась, и взгляду предстало небольшое помещение, представляющее собой дикую помесь из плохо оборудованного лазарета и тюремной камеры. В дальнем углу — прикрытая ширмой дыра в полу, откуда несёт застарелым дерьмом.
Ну да, её же собирались для начала подлатать. Вот и привезли в местную больничку.
Конвоиры бесцеремонно протащили Шпильку к каталке, положили на простыню.
— Свободны!
Снова Штайн.
"Этот — а вернее, эти «кто-то» не заставили себя ждать. Вновь послышались шаги, и в помещение вошли двое в герметичных медицинских костюмах. Мужчина лет пятидесяти на вид и женщина с круглым и плоским, словно блин, лицом.
В руках у женщины был оранжевый пластиковый чемоданчик. Она подошла к стулу, водрузила на него свою ношу и щёлкнула замками. Остро запахло спиртом.
— Крепить не будем? — спросил мужчина, покосившись на замершего у двери Штайна.
Тот только покачал головой.
— Приказано из средств ограничения подвижности оставить только наручники.
Мужчина нахмурился.
— Тогда дежурить не будем — мало ли что ей в голову взбредёт.
— И не нужно, — не стал настаивать Штайн. — Если она в здравом уме, то от капельницы не откажется. Иначе только себе навредит. Приложили её крепко. Плюс споровое голодание начинается.
Женщина тем временем зашуршала бумажной упаковкой.