Мой голос Сиринов мне не подчинился!
Судорожно вдохнув, я свободной рукой потянулась в сторону и нащупала холодное дерево изголовья. Элор не отпускал, я чувствовала, он дрожит. На меня навалилась невыносимая усталость: эта ситуация, этот страх меня словно обескровливали.
Умирать страшно. Не уверена, что смогла бы не думать об этом наедине с собой, не сходить с ума от невозможности что-то изменить, сожалений. Даже при всей моей менталистской выдержке, а Элор не проходил такую жёсткую тренировку сознания.
Я подтянула подушку к изголовью и села, подпирая её спиной. Не выпуская моей руки, Элор лёг рядом и положил голову мне на колени, обхватил их снизу, а мою ладонь опустил себе на голову. После чего полностью обхватил мои ноги и… расслабился.
Отчётливо ощущая, как из его тела уходит напряжение, я не могла побороть своё. А волосы Элора были такими мягкими и горячими, я скользнула по ним пальцами, словно по шёлку.
– Расскажи что-нибудь, – попросил Элор, интонации его стали спокойнее, счастливее даже.
– Я не знаю, что рассказать…
Мне правда нечем с ним поделиться: происходящее на службе он знал и так. О супружеской жизни пришлось бы много придумывать, а это повышает риск ошибиться в какой-нибудь мелочи, Дариона не обсудишь…
– Лучше колыбельную спою, раз тебе не спится, – решила я.
– Хорошо, – почти проурчал Элор, крепче обнимая мои колени, потираясь о них щекой.
Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы расслабить мышцы и вернуть себе относительное спокойствие.
– Спи дракончик маленький,
Чешуйки убери,
Ты в кроватке мякенькой
Понежься до зари.
Спи дракончик милый мой,
Рядом я сижу
И крылом от снов дурных
Тебя отгорожу…
Сначала было трудно – слишком о многом тёплом и навсегда утерянном напоминали колыбельные, но потом стало легче. Я пела, пока Элор не уснул, но даже засопев он не отпустил моих коленей из цепких рук.
Похоже, Элору действительно нужно крыло, чтобы отгородить его от дурных снов. Я вздохнула. Было уже поздно, скорее всего, Дарион устал ждать и лёг спать. А меня всё больше одолевала тягучая усталость, и не хотелось больше ничего. Только забыться.