— Хочешь быть милосердной — убеди его исповедаться и покаяться до того, как взойдет на костер.
— Но он прогнал меня!
— Завтра будет другой день. Были случаи, когда грешники передумывали уже на эшафоте. Отсюда до площади Правосудия четверть часа, ты пойдешь рядом с телегой. За этот долгий срок многое может случиться.
Долгий? Она шутит?
— Сумеешь убедить Дитриха раскаяться — убедишь и меня, что он заслуживает сострадания.
Не сумею — буду стоять рядом с костром до конца, зная, что можно было облегчить его муки, но я этого не сделала.
— Но я не… Я не умудренная жизнью проповедница! — Почему мне так страшно? Словно решается судьба не чужой, но моей души. — У меня нет ни красноречия, ни харизмы…
— Твои юность и чистота куда убедительней любого красноречия. — Матушка поднялась. — И довольно об этом. Ступай."
"Я склонилась к сухой руке. Пальцы матушки были холодными, и я невольно вспомнила другие — горячие и сильные.
Господь мой, вразуми и дай сил!
Следовало бы вернуться в свою келью, размышлять и молиться, но я еще не привыкла к ней и, едва шагнув на порог, попятилась.
Так и не переступив через порог, я направилась к лестнице, что вела в сторожевую башню на крыше.
— Не помешаю? — неуверенно спросила я, остановившись у выхода на смотровую площадку.
Светловолосый мужчина в облачении инквизитора обернулся.
— Нет, что ты, совсем наоборот.
Брат Михаэль был еще совсем молод, всего лет на пять старше меня, но успел снискать себе славу одаренного проповедника.
— Подойди, не смущайся.
Он приветливо улыбнулся мне. Я вспомнила случайно услышанный в трапезной разговор — дескать, брат Михаэль хорош не своим красноречием, а слащавым лицом, впечатляющим богатых вдовушек, которые потом щедро жертвуют храму.
Я прогнала из головы гадкую сплетню. Не было в облике брата ничего слащавого — просто милый и хорошо воспитанный парень.
— Я и не смущаюсь. — Я подошла к парапету, ограждавшему башню.