Слова и рифмы были разными, и при этом каждое новое четверостишие странным образом повторяло предыдущее. Такими одинаковыми бывают караси, головастики, воробьи… Нет, воробей от воробья отличается сильнее. Барахтаясь в строфах, Давенпорт рвался к обетованной двери, как рвется к берегу завязший в болоте конь. Понси висел на рукаве и орал:
Я устал от тщеты вашей жизни,Мир так пуст, а враги так ничтожны,И мои красно-черные мысли,Словно угли, прожгут вашу пошлость!– Вынужден вас покинуть! – Давенпорт резким движением высвободил руку.
– Я порву равнодушье клыками, – возопил покидаемый, —
Засмеюсь, видя страх и проклятья.И, взмахнув роковыми крылами,Упаду к верной Смерти в объятья!..– Давенпорт! – воззвал из комнатных глубин спасительный глас. – Вы непростительно задерживаетесь. Мы вас ждем уже полчаса.
Адъютанты регента его откровенно выручали, и Чарльзу стало стыдно и за бегство, и за ложь с картами. Увядающий на глазах поэт был безобидным и затюканным, наверняка ему доставалось всю жизнь – старик Понси слыл человеком крутым и вряд ли ценил вирши.
– Я мало смыслю в поэзии, – начал Давенпорт. – Вы, конечно, не Веннен…
– Ненавижу, когда меня сравнивают с…
– Давенпорт! – крикнули из приемной. – Он не любит никого из тех, кого вы сможете припомнить.
– Я же сказал, что не понимаю в поэзии, – выкрутился Чарльз, – но вы пишете… интересно…
– Я подарю вам свой триптих! – провопил напоследок Понси и отступил в коридор.
3
Бруно Савиньяк знал не настолько хорошо, чтобы сделать больше, чем делал фок Варзов. Старик бодался с фельдмаршалом и его генералами, когда Ли еще портил королевские портреты. Впрочем, Хайнрих для вломившегося в Гаунау маршала прочитанной книгой тоже не был…
Лионель вцепился в край стола и заставил себя забыть о медвежьем короле с его намеками. Гаунасский поход еще долго будет аукаться – сперва орденами и спорами, потом солдатскими и офицерскими сказками, только Марагону с Приддой этим не спасти.