Ворона и Валме уже не было, только на ставшей пустой стене таяла грубо намалеванная кляча, на которой сидели двое. Ни пестрых деревьев, ни убийств, только исчезающие бесформенные пятна и алая ройя. Живой кровавый мазок средь бесцветной мути… Разбитая в кровь рука!
– …вца заблудшая! Вот ведь неразумная!
«…вот ведь неразумная…» «вот ведь… фокэа!» «Слышите, фокэа? Они идут. Я уйду – они станут видеть; вы скажете – они запомнят. Только не ждите, не слушайте, не отвечайте, пока не скажете все…»
– Маршал Алва! – заорала Матильда.
Алое пятнышко не отвечало и не бледнело, а к нему подбирался седоголовый багряный столб. Чтобы заслонить, высушить, выпить…
– Колодцы, – просила алатка, – нельзя… Колодцы…
Багряное затянуло алое и стало серым. Никаким. Пустым. Все ушли, и всё ушло.
– Что такое, овца ты заблудшая? Какие колодцы?
– Это все из-за тебя! – Кулаки с ненавистью замолотили по здоровенной черной туше.
– Всему свое время! Время помнить и время забывать… Время спать и время бодрствовать. Испей.
– Хряк ты эдакий!
– Пей, чудо ты мое непотребное…"
"Матильда хлебнула. Это была тюрегвизе! Перец с порохом и память, вот только их сейчас и не хватало… Из глаз хлынули слезы. Сами и много. Сперва слезы, за ними – слова. Великолепную Матильду куда-то вели, волокли, тащили, а она говорила и говорила – ругалась, вспоминала, жаловалась, объясняла, богохульствовала… Отец, Ферек, Анэсти, Адриан, Эрнани с Идой, шад, Робер, Альдо, Удо, Лаци, Левий, даже Бочка с Мупой, даже кладбищенский лев – все они возвращались, чтобы уйти, кто в свою смерть, кто – в свою жизнь… Из ее – в свою! Злоба, обиды, потери осып'aлись, как рыбье дерево: были гадкие рисунки – стали пятна.
– Тучные пажити вопиют о добром пахаре. – Бонифаций погладил щеку супруги, встал и распахнул окно. Матильда тоже вылезла из постели и не пожалела.