Северная Марагона да будет в Талиге, а Фридрих – в рамке. Она ваша, если утром вы о ней вспомните.
– Я еще не так стар, чтобы забывать… Я ушел из молодости, уйдешь и ты, тогда и оценишь все, от войны и до вина! Серые пугали нас, допугались, булькнули… А мы живы и под закат пьем! Мы с тобой враги, и что с того? Хотел бы я знать, кто решил, что раз враг, то сам страх и ужас? Оно ведь даже не с агарисцев пошло. Леворуким еще Манлия вашего объявляли. Воевать, так с самим Злом во плоти, иначе вроде как неудобно… А что с приличным соседом можно пасеку не поделить и дойдет до драки на века, с этим как? Нет, Зло им подавай! А ты тоже хорош, вырядился в красное.
– Да. Она в Савиньяке. – В Савиньяке ли? К кошкам! Не думать ни о чем, имеет же он право хоть ночь побыть Эмилем!
– Твоя мать – вдова… Я вдовец… Ее здоровье!
Снова горечь. Когда Рокэ уезжал в Фельп, они пили не касеру, а «Кровь». И после Октавианской резни тоже пили, верней, запивали.
– Мать любит отца… До сих пор.
– А ты до сих пор мстишь… Я уважаю тебя, маршал. И я хочу знать, уважаешь ли ты меня? Варвара? Врага?
– Ваше величество, скажем так. Я перестал уважать не варваров…
5
Дорогу загородил двуногий ствол. Тот, о котором рассказывал, вернувшись из Надора, Дювье.
Оторвав взгляд от изувеченного дуба, Ричард как мог медленно обернулся к предводителю чесночников.
– Спешиться!
Гордость велела оставаться в седле, но к драке Ричард готов не был, а подчиниться отданному лично тебе приказу еще противней, чем делать то же, что и все. Разве что… Нет, не ускачешь – дороги вперед нет, как и назад.