Выходит, ожерелье достали, а он позабыл, сколько же всего он позабыл! Балбес, он даже не помнит, как и когда нашлась сама Марианна… Вечером, когда средь ивовых зарослей сверкнули плесы Жала, Робер мог лишь надеяться, что баронесса жива, что они выживут и будут вместе.
– Ты… Когда ты пришла?
– Зачем? Зачем думать об этом сейчас? Будет утро, будут слова…
Он отвык от вкуса ее губ, от покоя, от надежды, казалось, в мире не осталось ничего – только пепел, серый и сухой. Казалось… Больше не кажется! Эпинэ не представлял, что может любить так неистово, так радостно.
– Это только начало, Марианна. Только начало!
– Да… Начало… Да…
И снова поцелуи, ночная прохлада кожи, струящиеся черные пряди, тихие стоны, жемчуга под руками. У них случались такие ночи, почти такие – до подобного исступления прежде не доходило. Нужно было пройти огонь и стряхнуть с ног пепел.
– Монсеньор! Монсеньор… Проснитесь!
Разрубленный Змей, неужели нельзя…
– Монсеньор! Нашлись!
Еще бы не нашлись.
– Слышишь? Ты нашлась… Марианна!!!
Никого. Никого, но тогда почему он раздет и счастлив? Эти сны сведут с ума любого, и пусть сводят! Марианне он тоже снится, она говорила… Этой ночью они не были вместе и все-таки были, потому что живы, любят, чувствуют друг друга, сколько бы хорн их ни разделяло.
Робер выскочил из сарайчика, где ночевал, с улыбкой. Оказалось, снаружи холодно. По приречной низине стелился туман, из которого вырастали черные груды повозок и карет. Туман походил сразу на снег и облака, и еще он извивался белыми прядями. Неужели у ночи светлые волосы? Как странно…
– Монсеньор, – в шестнадцатый раз повторил сменивший Жильбера корнет, – тут…
– Уймись, дитя! – цыкнул знакомый голос. – Ну что, господин Проэмперадор? Доложу-ка я тебе, что Октавий жив, ну и мы заодно.
– Иоганн!
– Собственной персоной, – подтвердил заросший, но целехонький Мевен. – Думал лошадьми разжиться, а разжился начальством. Принимай командование, пока мы с Дэвидом друг друга не покусали.
– Дэвид? Где он?!
Оказалось, в трех хорнах ниже по течению Данара, вместе с принцем, королевскими регалиями и полутора сотнями солдат и слуг. От погромщиков река защитила, и она же стала новой угрозой.