Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Полночь

Мэллит не спорила, она была слишком виновата, и оправданий ей не было.

Свою ношу нареченный Валентином опустил лишь у беседки и достал ключ. Внутри, у самого входа, стояли туфли Мэллит. Первородный понял, куда она пошла, отыскал ее и услышал дурное пророчество… Если б не ничтожная, этого бы не случилось.

– Я была Щитом, – сказала Мэллит, – и я хотела бы вновь стать им и отдать долг.

– Вы мне ничего не должны, баронесса, а женщине не следует прикрывать мужчину, если только он не ранен и не болен.

– Я не баронесса, – напомнила гоганни.

 – Недостойная Мэллит – никто.

– Мне встречались многие носители титулов «никто» и «ничто», вы не из их числа. Я привык называть вас баронессой, но если вам это неприятно, я готов называть вас как вы того хотите.

– Я не знаю имени, которое бы хотела. Пусть будет баронесса… Если б я знала, что крадусь за бедой для перво… за бедой для вас, я облила бы свои ноги кипящей водой."

"– Все мои беды в моей крови, – первородный замедлил шаг, – и та, которую вы видели, тоже.

Ваше появление не прибавило ни песчинки.

Беда… Беда, что бродит у пруда, на дне которого спят драгоценности. У нее серебряные глаза, легкая походка, а вместо сердца цветы понсоньи.

– Она отбрасывает тень, – сказала Мэллит. – Я видела…

– Да, – подтвердил нареченный Валентином, – она отбрасывает тень, и ее не упокоить.

5

Пить за здоровье заведомо мертвого человека – это было слишком, но отвертеться от тоста за Марианну Валме не сумел. Робер застал виконта врасплох, испортив настроение на весь оставшийся вечер.

Марсель мрачно выбирал из шерсти Котика репьи, пытаясь выкинуть из головы счастливый взгляд несчастного человека, и злился на себя за позорную сентиментальность. Когда репьи были исчерпаны, виконт спровадил пса к Капуль-Гизайлю прощаться с Эвро, вернулся к себе и в самом отвратительном настроении, даже не сняв сапог, плюхнулся на кровать.

Как назло, во «Льве под вишнями» не нашлось ни единой лизы, сочинять письма было некому, и Марсель предался размышлениям о «бесноватых», которые сперва перли на рожон, потом заметались, а когда подошли кэналлийцы, частично разбежались, а частично принялись глупо и отважно умирать.

Самыми смелыми оказались цивильные, а труса праздновала барсинская солдатня, правда, потом она то ли опомнилась, то ли, наоборот, свихнулась. Вместо того чтобы шарахаться от кэналлийских разъездов, мародеры хватались за оружие и отправлялись прямиком в Закат.