– Ну, – сказал граф, когда упала последняя песчинка, – так в чем вы ошиблись?
Этот вопрос отец задавал всегда, и самым трудным было понять, что именно он знает. Вовремя поведать о своих ошибках означало если не избежать выволочки, то пожать вместо бури дождик. С другой стороны, иногда Марселю удавалось скрывать свои художества; впрочем, на сей раз сокрытию подлежала разве что история с хвостом.
– Я забыл, что взбесившихся беженцев нужно расстрелять, – признался виконт. – Спохватился, когда родичи принялись хватать Эпинэ за сапоги и тот преисполнился сострадания.
– А вы?
– Пришлось сказать, что все уже расстреляны и похоронены; дабы не быть лжецом, я тут же послал к рэю Эчеверрии гонца. Оказалось, я почти не лгал: бесноватых уже прикончили, правда, саблями.
– Иногда вы бываете невнимательны. – Родитель откликнулся на спинку менторского кресла. – А теперь извольте сказать, где ошибаюсь я. Если ошибаюсь.
Сдвинув брови, папенька подтянул к себе прибор алатского хрусталя, памятный Марселю не меньше пресловутых часов.
– Вижу, – родитель извлек что-то вроде обтянутой алым бархатом скалки, – вы кое-что помните.
Понукать Марселя не требовалось. До предела заинтригованный наследник, не отрывая глаз, следил, как папенька прицеливается в прозрачный цилиндр, и все же упустил момент. Отцовская рука резко рванулась вниз, и тут же сосуды дружно плюнули крашеной водой. До Марселя не долетело, но родителя окатило изрядно. По столу расплывалась синяя лужа, а прибор был заполнен всклень, то есть не весь прибор… Крайний сосуд был почти до дна забит красной «скалкой»
– А теперь, – протрубил граф Валмон, доставая платок, – представь себе, что я – мориск, а то, что внутри, зеленое.
Все, что Марсель мог, – это присвистнуть, потому что шляпы, которую следовало бы снять, на нем не было.
– Агарис, – выдавил он из себя. – Скверна никуда не делась, она перетекла… То есть растеклась, в смысле – добавилась к тому, что было своего, а оно было!
– Несомненно.