Кто-то уже спал, свернувшись в шинели, кто-то вполголоса делился последними новостями перед сном.
И вдруг из темноты, со стороны казачьего бивака, донесся чистый, чуть хрипловатый голос.
— Выйду ночью в поле с конем…
Одинокий напев повис в воздухе, словно первый луч света в кромешной тьме. К нему постепенно присоединились другие голоса, сплетаясь в стройный, пронзительный хор. Гармошка тихо подхватила мелодию, наполняя её тоской и удалью одновременно.
Крепость замерла, прислушиваясь. Даже те, кто уже дремал, приподнялись на локтях.
Слова песни лились сквозь ночь, как живая вода, унимая боль, смывая страх, даря тот самый глоток надежды, без которого на войне не выжить.
Где-то в темноте тихо всхлипнули, не в силах сдержать нахлынувшие чувства. Кто-то перекрестился. А песня всё лилась и лилась, унося с собой и усталость, и горечь, и саму смерть, хоть на этот, коротки, спокойный миг.
Ночь стояла тихая, звёздная.
Павел лежал на бурке и прислушивался к словам. Он слышал её раньше, ещё в Петербурге. Но сейчас, в развалинах старой крепости, после всего пережитого за последние два дня, она воспринималась совсем иначе, более остро и пронзительно. Вспомнился страх во время конной атаки, страх и обречённость при виде огромной толпы турок идущих на приступ и восторг победы, буквально высушили душу. И вот эта песня, она оживляла, наполняя сердце диким, почти болезненным счастьем от мысли, что он остался в живых.
Следующим утром в моём импровизированном штабе собрались почти все командиры. Подполковник Шувалов писал докладную по поводу всех наших действий шустро водя пером. Подполковник Мангер сидел и смотрел на чистый лист бумаги раздумывая о чём то.
Генадий Карлович, вы не думайте, вы пишите как есть.
— То есть как, обо всём?
— А что вас смущает. Пишите, что батальон был атакован тысячью конными башибузуками.
— Да, но…- смутился Мангер.
— Ни каких, но, Геннадий Карлович.