Память у Григория была хорошая. И рад бы был многие вещи забыть, да не получалось. А еще терпелка его подходила к концу, рвалась на волю упыриная суть. Ему пока еще удавалось удерживать ее в узде, но чуйка подсказывала – нужно что-то делать, как-то решать проблему.
Будь поблизости какой-никакой фриц, Григорий бы, наверное, проблему решил, не задумываясь, но кругом были только свои, а ближе всех Лидия. Вот за Лидию он больше всего и боялся. Ночами они с Зосимовичем дежурили в лазарете по очереди, хотя Григорий бы с превеликой радостью остался в одиночестве.
Четвертая его ночь в качестве медицинского феномена, который и не помирает, и не живет, выдалась бессонной. Сказать по правде, со сном у него теперь были проблемы. Хватало всего нескольких часов, чтобы выспаться. Еще один феномен из безобидных.
А Лидия задремала. Приткнулась в уголке у печки, скрестила на груди руки, закрыла глаза. Ее мучили кошмары. Григорий знал это доподлинно, видел по подрагиванию длинных ресниц, по движению глазных яблок под тонкой кожей век, чувствовал по лихорадочному биению пульса.
Вот и той ночью он разрывался на части между желанием подойти к Лидии как можно ближе и желанием бежать куда глаза глядят.
Глаза глядели на него… Три пары красных глаз в черном проеме окошка.
Горыныч! Явился, не запылился! Явился и в окошко уставился, оттого, наверное, окошко ледком и подернулось. Григорий встал с кровати, осторожно, чтобы не разбудить Лидию, подошел к окну.
Приспичило. Поможет ему Горыныч в его горе, или просто посочувствует по-дружески, не важно. Если останется в лазарете, сойдет с ума. Это в лучшем случае.
К двери Григорий шел медленно, на полусогнутых. И не столько потому, что боялся разбудить Лидию, а потому, что на большее его сил не хватало.
Получилось уйти незамеченным, даже дверь не скрипнула.