Их глаза напротив, и окровавленная шея так близко, аж сил нет.
– Гриня, ты что?.. Гриня, не надо… – У Зверобоя тоже сил нет.
– Посмотри, Вася. В глаза мне смотри!
Васина душа пахла порохом, звериными шкурами и походным костром. Вот такой простой и незатейливой она была. Григорий сжал волю в кулак, а ладонью зажал себе нос, чтобы не слышать этот одуряющий кровавый дух.
– Не бойся. Просто слушай, что я тебе скажу…
Говорить не пришлось. Оно как-то мысленно получилось. Когда Григорий закончил, Зверобой завалился на бок, захрапел.
Сам Григорий тоже завалился на бок. Только не из-за сна, а от бессилия. Все, теперь точно только сдохнуть. Жил дураком, дураком и помрет. Зато с чистой совестью, как и планировал. И Горыныч куда-то исчез, не захотел оставаться рядом со слабаком, растерявшим весь свой фарт. Ну и скатертью дорога.
От земли шел пар. И пахла земля хорошо: прелыми листьями, просыпающейся грибницей, подмороженным мхом. Может быть и получится не просто помереть, как пес шелудивый, а сначала уснуть, как человек.
Не получилось. Не дал пес. Темный пес бухнулся рядом, прямо перед лицом Григория положил зайца. Чтобы заяц не сбежал, легонько придавил когтистой лапой. Во взгляде его читалось презрительное: ладно, не хочешь полноценный обед, ешь десерт. Десерт было жалко, но совсем не так жалко, как Ваську Зверобоя. Десерт если и вызывал в Григории моральные страдания, то не такие мучительные. Десерт был… нет, нельзя на такие страшные вещи говорить «вкусно»! Заячья кровь не была ни едой, ни десертом.
От первого глотка его вырвало. Пришлось постоять на четвереньках, помотать головой, отдышаться. Отпустило. А если еще и глаза закрыть, то почти нормально.
В себя Григорий пришел минут через пятнадцать. Пришел бы, наверное, позже, если бы не Горыныч. Трехглавый мягко ткнул его лапой в плечо. Ткнул мягко, а Григорий откинулся навзничь, полежал так, разглядывая колючие белые звезды, прислушиваясь к тому, что творилось внутри.
Он встал, с благодарностью погладил по черепушке костяную башку, как самую шуструю и любопытную.
– Спасибо, друг! – сказал прочувствованно.
Горыныч снисходительно фыркнул, одной из голов многозначительно посмотрел на храпящего Зверобоя.
– Людей нельзя. – Григорий поежился.