Она включила свет и увидела его рваную и грязную одежду, пострадавшую в драке, в которую он по уже забытым причинам ввязался за несколько часов до того на парковке рядом с очередным заштатным баром у самой границы Нью-Гэмпшира. У него под носом запеклась кровь, и он сидел на полу с глупым лицом, моргая от яркого света, как только что выбравшийся из норы крот, а Уэнди с тоской в голосе сказала: Сукин ты сын! Ты разбудил Дэнни. Если тебе плевать на самого себя, то подумал бы хотя бы о нас с ним. Впрочем, что толку с тобой сейчас говорить?
Звонок телефона заставил его подскочить от неожиданности.
– Слушаю!
– Вы превысили лимит, сэр. С вас еще причитается три доллара пятьдесят центов.
– Мне придется разменять деньги, – сказал он. – Подождите минутку.
Он опустил трубку на полку, скормил автомату последние остававшиеся у него шесть четвертаков, потом направился к кассе, чтобы получить еще мелочи. Он проделал все это на автопилоте, а в мозгу непрерывно крутилась, как белка в колесе, одна мысль.
Зачем он позвонил Уллману?
Потому что Уллман унизил его? Но ведь он испытывал унижения и раньше, причем от настоящих мастеров этого дела, где Великим Гроссмейстером был, конечно же, он сам. Для того чтобы клюнуть этого недомерка в лысеющий череп и разоблачить его лицемерие? Но Джек никогда не считал себя до такой степени мелочным. Причиной мог быть альбом с вырезками, и он попытался ухватиться за это объяснение, но и оно не выдерживало никакой критики.
А делиться с ним идеей написать книгу – это же чистейшей воды глупость. Просто неописуемая глупость. Он не только поставил себя под угрозу увольнения, но, возможно, и перекрыл многие важные каналы информации, потому что Уллман теперь наверняка пустит слух среди тех, кого это касается, о появлении писаки из Новой Англии, который захочет расспросить их об «Оверлуке».