Когда добралась до дома и вошла в мамину комнату, врезалась коленями в паркет и взвыла, сжимая ледяными руками голову, только теперь позволяя телу ощутить то, что случилось внутри него.
* * *День клонился к закату, я сидела на крыльце родного дома и разглядывала плитку во дворе, думая чем бы заняться, чтобы срубить бабла по быстрому и заменить плитку, а то фигня какая-то, много где потрескалась, хотя за домом следили вроде бы исправно.
Зевнула и прислонилась плечом к столбу кованых перил. Мама наотрез отказалась продавать дом в котором она родилась, хотя, по сути, от этого дома уже ничего не осталось.
Родное село было почти вымершее и такой себе среднячок провинции, в котором гости не так уж и часты.
Огляделась. Тут меня точно не прибьют, свидетели вон из каждого дома в окна с отвисшими челюстями смотрят с видом ай да Вика, ай да молодца! То за ней мчатся на белых Мерседесах, то на черных Лексусах.
Так, если все равно помирать, то под аккомпанемент своего смеха.
Пока чернокрылый там буераки перепрыгивал я успела заскочить в дом цапнуть платок и повязать на бабушкин манер, схватить подсолнух и, прыгнув в калоши, выскочила на крыльцо. Он только парковался.
Один приехал. Значит, прощения просить. Сука наивная.
Открыл дверь. Я, расправив сарафанчик (оригинал от Лагерфельда, между прочим, но дивно хорошечно вписался в сочетание с калошами и косынкой. Вот тебе и брендовая одежда) сидела на ступеньках и лузгала семечки из подсолнуха, скрестив ноги и играя колошей.
— Чего надоть, москаль? — сплюнув шелуху, вопросила я у Адриана, остановившегося перед крыльцом.
Зевнувшего и снявшего очки. Лицо усталое, осунувшееся, взгляд такой же. Поднялся по лестнице и сел рядом на ступеньку. Отломил от моего подсолнуха кусок.
— Фу. — С отвращением сплюнул. — Отсырел же. Есть что нормальное? С дороги как-никак.
— Суп сварила. Пошли.