Фрицы по ней последние резервы на восток переправляли, вывозили в Севастополь раненых и награбленное добро. Шум там знатный учинился. Немцы всю технику подогнали, что в районе была, сейчас завалы расчищают. Бешеные полицаи хватают в городе всех подряд, свозят в участок и там пытают, требуют признаться в связях с партизанами.
– Невмоготу уже. – Наталья покачала головой. – Когда же кончится это безумие?
– Скоро уже, – со злорадной ухмылкой сказал Павел. – Похоже, наши очнулись. Артподготовку проводят в районе Керченской переправы.
Ночью они не раздевались, прислушиваясь к отдаленной канонаде, к шуму в городе. Где-то в центре Элидии хлопали выстрелы, рычала тяжелая техника.
Хоть тресни, не было в их комнате второй кровати! Они лежали, каждый на своем краю, и испытывали какое-то странное волнение, явно не связанное с большой политикой, войной и кознями полиции. Он нашел ее руку, она дрожала, была холодна как лед.
Юля не отняла ее, только глубоко вздохнула.
В доме было сыро, прохладно.
Периодически вздрагивала земля, словно чудище трехглавое ворочалось в ее недрах. Советская авиация на севере и востоке утюжила позиции гитлеровских войск.
Девушка вздрагивала после каждого такого сотрясения, шептала что-то, весьма похожее на молитву. Вадим обнял ее, привлек к себе. Она с готовностью подалась в его объятия, пристроила голову на плечо, стала меньше вздрагивать.
«Не до глупостей сегодня. Обстановка та еще, положение подвешенное, а мы едва знакомы, – сказал себе Вадим. – Высоконравственные советские люди не бросаются в койку по первому позыву плоти. Может быть, через день-другой, когда отпустит напряжение, установится в душе хоть какое-то равновесие».
– С тобой спокойно, – прошептала Юля, укладывая руку ему на грудь. – Не сказать, что я невозмутима как тибетский лама, но мне уже не хочется сновать из угла в угол, изображать блуждающую комету.
– Мы все вернем. – Вадим осторожно поцеловал девушку в висок и застыл в ожидании гневной отповеди, но таковой не последовало. – Мы вернем все ценности, заново откроем музеи и дворцы, – заявил он и снова поцеловал Юлю.
– А если немцы перед бегством взорвут Марининский дворец? – сказала девушка и напряглась.