Ему ответил Дамиан, и я услышала, что он близко, а потом его рука стала гладить меня по плечу.
— Ричард ненавидит себя сильнее, чем любит кого бы то ни было.
Вот только тут до меня дошло, что Дамиан и Натэниел были со мной связаны, когда у нас с Ричардом был этот момент ясности. Первой моей мыслью было: «Ему как нож острый будет, что эти двое знают его тёмную тайну». А вслед за ней пришла другая: «А какая, к хренам, разница?»
Я цеплялась за Мику, Натэниел гладил мне спину, а Дамиан неловко трепал по плечу.
Грегори леопардовым голосом прорычал:
— Че тут стряслось? Я думал, вы с Ричардом трахаться будете.
Мика избавил меня от необходимости отвечать:
— Грегори, пошёл вон, пока что-нибудь ещё глупее не сморозил.
— Я ничего такого…
— Вон!
В голосе Мики зазвучала рычащая нотка, и её хватило, чтобы пробудить в нем зверя, я почувствовала его в теле Мики — как задеваешь кошку в темноте. Кошку, с которой ты можешь спать в одной постели, и ощущение этого меха, тельца — как ощущение подушки или простыни, составная часть ночного сна.
Натэниел меня поцеловал — очень осторожно, в плечо.
— Не грусти, Анита, пожалуйста, не грусти.
Я повернулась посмотреть ему в лицо. У него на щеках были слезы. Я отвела руку в сторону, чтобы обнять его за талию, держать их обоих, и позволила себе утонуть в них, повиснуть на них. Что такое любовь? Иногда — когда ты просто разрешаешь себе быть собой, и тому, кого любишь, тоже разрешаешь быть собой. Или тем, кого любишь.
Глава двадцать вторая
Когда истерика у меня прекратилась, и все сполоснулись хотя бы настолько, чтобы соседи при виде окровавленных рож не бросились сразу звонить в полицию, я оделась.