— Может, лучше просто потом дома потрахаемся?
Он нахмурился:
— Я же буду мохнатым, а мохнатых ты не трахаешь.
У меня возникла мысль — страшная мысль.
— Я тебе обещала оставить засос на шее… ну ты же не думаешь, что я буду делать это на публике?
Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, чего я раньше не видела. Какой-то намёк на уверенность в себе, на внутреннюю свободу, которой раньше не было. Он видел только что, как я занималась сексом с двумя незнакомыми мужчинами, и теперь в себе уверен.
— Ты, эксгибиционист мелкий, — сказала я. — Тебе в кайф, чтобы я пометила тебя впервые перед всем этим народом?
Он с негодующим видом пожал плечами, и это было притворство, потому что в глазах его прыгали чёртики.
— Мне много что в кайф, Анита.
Я попыталась посмотреть на него сурово, но не сдержала улыбки.
— Ты меня заставил обещать, что я тебе поставлю засос, и теперь этим пользуешься.
— Ты опаздываешь, — напомнил он. — Клиенты ждут на кладбище.
Вид у него был серьёзный, только искорки посверкивали в глазах, портя эффект.
Я улыбнулась:
— Мне пора.
— Я знаю.
— Это не разрушит иллюзию, если я тебя поцелую на прощание?
— Рискну, — сказал он.
Я поцеловала его — целомудренным касанием губ, почти без телодвижений. Потом отодвинулась, глядя на него подозрительно. Он рассмеялся и подтолкнул меня к двери:
— Ты же опаздываешь.
Я вышла, но вышла я в октябрьскую тьму, ещё сильнее утвердившись в мысли, что ни черта не понимаю в мужчинах.
Я обернулась глянуть на Жан-Клода на сцене уже с другой женщиной — он целовал её так, будто хотел исследовать ей миндалины без помощи рук. У многих в момент такого поцелуя вид напряжённый или неуклюжий, но только не у него. У Жан-Клода получалось изящно, эротично, идеально. Я поняла, что попрощалась с Натэниелом, но не с Жан-Клодом. Не хотелось прерывать, но и оставлять Жан-Клода с ощущением брошенного тоже не хотелось.