Если из-за того, что вы порете горячку, убьют хоть кого-нибудь из моих людей, вам наш следующий разговор не понравится.
Мне и этот разговор нравился не слишком, но я не стала говорить этого вслух. Умнее становлюсь, или устала, или просто мне уже все равно. Какая разница? Я отстаивала своё мнение без всяких чувств. Я ответила голосом, совершенно лишённым эмоций:
— А если ваших людей перебьют потому, что вы не дали мне делать мою работу в меру моих способностей? Тогда у нас с вами тоже будет разговор?
Все мои соседи вдруг отодвинулись синхронно, будто минимально безопасное расстояние стало их насущной заботой.
— И в чем конкретно состоит ваша работа, Блейк?
— Я охотник на вампиров.
Он медленно пошёл ко мне, и Мельбурн положил руку ему на плечо, будто дело уже заходило слишком далеко. Хадсон только посмотрел на его руку, и рука убралась. С Хадсоном обращались все так, будто с ним лучше не шутить. Он не был здесь самый большой, или самый сильный, или вообще самый какой-то, но авторитет облегал его будто невидимым плащом — он просто присутствовал.
— Вы — проклятый наёмный убийца.
Я посмотрела в его лицо, близкое, почти как в поцелуе, и ответила:
— Ага, иногда бываю.
Он моргнул, озадаченный, пытаясь вернуть собственную злость.
— Блейк, это было оскорбление.
— Я никогда не оскорбляюсь на правду, сержант.
И я посмотрела на него спокойными честными глазами, заставляя себя ничего не чувствовать, потому что если позволить, то эти чувства будут печальными, а если меня пробьёт слеза или, того хуже, плач, то все. Они не примут меня в игру, если я заплачу. Я плакала, потому что Джессика Арнет решила, что я развращаю Натэниела. Я плакала, когда пришлось убить Иону Купера.
Он покачал головой:
— Вы только нас свяжете, Блейк.
— У меня иммунитет к вампирским силам, — сказала я.
— Мы прочешем все здание меньше чем за минуту. Мы знаем, что нельзя смотреть в глаза, и нам разрешено обращаться с находящимися внутри вампирами как с врагами. У них не будет времени пробовать на нас свои трюки.