– Сам выбрал, – мстительно, с удовольствием сказала она, – теперь и расхлебывай!
Толик обиделся:
– Если бы ты меня не поперла, я бы ни в жисть не ушел.
Короче, сама виновата.
Кира назвала его кретином и добавила, как ей крупно повезло, что она от него освободилась.
Толик подумал, что бывшая не только старая, но еще и злая, вредная и, скорее всего, мстительная. Короче – подколодная. А значит, надо выстраивать свою жизнь с молодухой.
Ничего, бульон варить научится. И рубашки стирать тоже.
А Кира врала. От отчаяния, обиды и боли. От тоски своей тягучей, от одиночества беспросветного.
Врала. Все – врала. И не считала, что ей повезло. А считала, что к ней пришло большое горе. И кончилась ее жизнь. Дальнейшую перспективу она себе хорошо представляла: никаких мужиков, не приведи господи! У детей своя жизнь.
Значит – одиночество и тоска. Тоска и одиночество. Вот ее спутники жизни. Навсегда, до самого конца.
И она начала скучать по своему Толику. Скучала, скучала, тосковала. Давно его простила и теперь жалела.
Плакала и вспоминала свою молодую жизнь. Гарнизоны, холод, бытовуху, пустые магазины, вязаные колючие рейтузы.
Теперь она ненавидела такую прежде вожделенную столицу.
И еще она начала его ждать. Потому что «Толик привык к чистому, вкусному и уютному». Потому что у них «было такое счастье и столько совместно прожитых бед», что это так просто из жизни не выкинуть. Ну, не может же он все это забыть!
Кира приходила ко мне тогда каждый день.
Было все это очень, прямо скажем, утомительно. Не близкая ведь подруга, так, соседка. Да и вообще – все эти откровения меня сильно тяготили и смущали. От чужого горя, увы, устаешь. Но что поделаешь! Приходилось терпеть.
Было видно – вполне отчетливо, – что у Киры поехала крыша.