Услышала протяжное и грустное:
– Алло!
Маша затараторила:"
"– Татуся, милая, пожалуйста! Прошу, прошу и умоляю! Сходи к нам. Ну что тебе стоит? У тебя же ключи от квартиры! Волнуюсь за Вовку – телефон молчит. А вдруг, не дай бог… Ты же знаешь – у него сердце! А если он там без сознания? Лежит и никто не может ему помочь? А если вообще его нет дома? Если не доехал? Если… Подумать страшно! Понимаю – дождь, непогода, но…
Таня перебила подругу:
– Господи, о чем ты? Какой дождь? При чем тут погода? Конечно, конечно, разумеется! Уже надеваю туфли!
Таня сбросила тапочки, влезла в первые попавшиеся ботинки – мамины, прогулочно-собачьи, да какая разница! Сорвала с вешалки плащ и выскочила за дверь, бросив в трубку:
– Сразу позвоню!
Маша села в кресло и поставила телефон на колени.
Тата выскочила из подъезда и бросилась в соседний, Машин.
– Котик! Звонят!
Дальше – шипящий мужской шепот, который бедная Таня совсем не разобрала.
Она устало прислонилась к стене и закрыла глаза. «И ты, Вова! И ты, Брут!»
Через минуту она медленно спускалась по лестнице и вытирала слезы. «Бедная, бедная Машка! Чистый, прозрачный человек! Девочка моя беременная! Страдает там, бедная, за сердце его переживает! За этого подонка! Глупая, наивная, святая Машка!»
Тата дрожащими руками открыла дверь в свою квартиру и в абсолютном бессилье опустилась на стул.
Тату душили горькие слезы обиды – за всех живущих женщин на земле, за всех подло обманутых и коварно преданных.